Вверх по отвесной стене: ультрадарвинизм Ричарда Докинса, Этика и Религия


автор: Вячеслав Алексеев

Докинс, однако, справедливо указывает на то, что в случае перечисленных выше догматов, мы сталкиваемся с дефицитом научных свидетельств, поскольку все эти события находятся в далеком прошлом, и это исключает возможность их научного изучения. Но в принципе это потенциально научные утверждения. Более того, на самом деле мы можем предложить некие исторические документы, которые, как минимум, свидетельствуют о воскресении Иисуса. Анализируя проблему чуда Воскресения, теолог Ричард Суинберн отмечает, что Евангелия были написаны еще при жизни тех, кто был причастен к жизни, смерти и воскресении Иисуса. Мария Магдалина и другие женщины видели пустую гробницу Иисуса, многие апостолы видели воскресшего Христа и разговаривали с Ним (Суинберн Р. Есть ли Бог? М., 2001, с. 174). Популярным протестантским примером обоснования реальности Воскресения может служить анализ евангельских текстов, предпринятый Джошем Макдауэллом в его известных книгах “Доказательства Воскресения” и “Неоспоримые свидетельства”. Схема убеждения, которая лежит в основе этих книг состоит прежде всего в том, что Иисус заявлял о том, что Он Бог, и это был, мягко говоря, скандал в той среде, где Он проповедовал. В иудейской традиции объявить себя Богом было совершенно немыслимо, это можно было объяснить лишь тем, что Иисус был сумасшедшим или… Богом. Кроме того, Его Воскресение действительно хорошо обосновано евангельскими свидетельствами. Добавлю к этому еще и то, что Воскресение стало отправной точкой для проповеди апостолов, почти все из которых отдали за эту проповедь жизнь. Можно ли считать такого рода исторические свидетельства фактами, не имеющими никакой силы научного убеждения?

Докинс этими свидетельствами не занимается, но он уверен, что перечисленные им религиозные догматы могут быть подвергнуты “суровой научной критике”. Но какой именно, если сохранившиеся исторические документы - евангельские тексты – свидетельствуют о чуде Воскресения? Труды историков, правда, об этом чуде умалчивают, но эти историки все же не были свидетелями событий. Состоятельность евангельских свидетельств о чуде Воскресении можно долго и содержательно обсуждать, в том числе в аспекте заинтересованности учеников Иисуса в этом чуде, но, повторюсь, Докинс себя таким анализом вообще не утруждает. На самом деле под “суровой научной критикой” он имеет в виду совсем другое, а именно апелляции к тому, что теолог Ричард Суинберн при анализе проблемы чудес назвал “фоновым знанием” (Там же, c. 162). “Фоновое знание” – это сумма представлений о научных законах, о том, как функционирует природа. И если мы, скажем, сталкиваемся с заявлениями любителей йоги о том, что ее продвинутые адепты способны к левитации, это вызывает заслуженное недоверие, несмотря даже на мутные фотографии и горячие личные свидетельства, поскольку феномен левитации противоречит хорошо проверенному закону – всемирному закону тяготения. Но само существование “фонового знания” вовсе не означает того, что никогда, никаких отклонений от него не происходит. И если адепты йоги представят факт левитации, который можно будет зарегистрировать, факт нарушения закона тяготения придется признать.

Дело, однако, в том Докинс убежден, что чудеса не происходят в принципе. Но можно ли это действительно считать “суровой научной критикой”? На самом деле к науке его убежденность не имеет очень прямого отношения. Он просто достроил “фоновое знание” до утверждения о том, что никогда и никаких отклонений от этих законов не наблюдается”. Но это уже не науки, это философия, а именно философия “научного материализма”.

Чудеса проблематично изучать научными методами, но, повторюсь, их можно как минимум объективно зарегистрировать, и в допущении чуда – локального отклонения от законов природы - нет ничего ненаучного. Добавлю к этому еще и то, что, вопреки суждениям Докинса, даже неодарвинизм может быть совмещен с концепцией чудес, и об этом свидетельствует наличие ученых-неодарвинистов, исповедующих Бога. Один из примеров – христианин и очень известный теоретик неодарвинизма Франсиско Айала. Неодарвинизм – это всего лишь теория, созданная по частному случаю, и нет никакой необходимости противопоставлять ее религии.

Что же можно сказать вообще по поводу распределения сфер влияния между наукой и религией? Несомненно, они имеют свои зоны компетенции, но при этом есть некая область пересечения, в которой наука может своими процедурами подкрепить или ослабить религиозные утверждения. Докинса такое разграничение, очевидно, совершенно не устроит. Он не отдаст религии не только зону морали, но и область чисто религиозных вопросов. О религии как таковой и попытках Докинса объяснить ее происхождение я еще остановлюсь ниже, однако прежде я хотел бы рассмотреть его попытки вывести из естественных предпосылок мораль.

Эгоистические гены и альтруизм

Докинс всерьез полагает, что моральные нормы вырастают сами собой из природы и сформированы естественным отбором. Этой теме посвящена его первая книга – “Эгоистический ген” (1976), именно ее анализу будет посвящена значительная часть этой статьи. Напомню в связи с этим то, что Докисн по научному образованию является именно этологом, он профессионально занимался изучением нравов животных, и было бы странным, если бы он не попытался из этологических соображений объяснить феномен морали, которую обычно считают достоянием исключительно человека. Когда мы говорим о морали, мы прежде всего имеем в виду альтруизм, но как вывести столь неадаптивное качество из борьбы за существование? Этот вопрос занимал не одно поколение дарвинистов. Докинс в своей книге предлагает весьма радикальный взгляд на проблему – он пытается вывести альтруизм из чисто эгоистических интересов особей. Этот проект кажется парадоксом? Но не стоит торопиться, ниже я покажу, как Докинс справляется с ним.

В цитате-рекламе на обложке книги “Эгоистический ген” выдающийся английский биолог Питер Медовар замечает, что Докинс “спокойно и умело развенчивает некоторые самые дорогие иллюзии социальной биологии об альтруизме”. Однако по сути Медовар имел в виду не столько социальную биологию, сколько этику, а также наши обыденные и религиозные представления о себе. В первой главе своей книги Докинс обозначает ее цель так – “изучение биологии эгоизма и альтруизма”. Упоминая изданные ранее книги по биологическим основам человеческого поведения, такие как “Агрессия” Конрада Лоренца и “Общественный договор” Ричарда Ардри, Докинс упрекает их за то, что авторы этих книг думают, будто бы самое важное для природы – это благополучие вида. На самом деле значимы только личные интересы индивида, а образ природы с окровавленными клыками и когтями наилучшим образом соответствует положению дел в ней.

Но “окровавленные клыки и когти” вовсе не означают того, что в природе царит только борьба, представление о том, что организмы беспощадно уничтожают друг друга и чтобы выжить и преследуют исключительно эгоистические интересы, является заблуждением очень свойственным людям далеким от биологии. На самом деле можно привести множество примеров явно альтруистического поведения особей, банальные примеры – самка, защищающая своих детей или птица, предупреждающая стаю о появлении хищника и тем самым привлекающая его к своей персоне. Можно привести целый реестр проявлений альтруизма в природе, но ограничусь только одни примером, использованным генетиком В.П.Эфраимсоном в статье “Родословная альтруизма”:

“Натуралист Евгений Маре, три года живший среди павианов в Африке, однажды подсмотрел, как леопард залег около тропы, по которой торопилось к спасительным пещерам запоздавшее стадо павианов – самцы, самки, малыши, словом, верная добыча. От стада отделились два самца, потихоньку взобрались на скалу над леопардом и разом прыгнули вниз. Один вцепился в горло леопарду, другой в спину. Задней лапой леопард вспорол брюхо первому и передними лапами переломил кости второму. Но за какие-то доли секунды до смерти клыки первого павиана сомкнулись на яремной вене леопарда, и на тот свет отправилась вся тройка. Конечно, оба павиана не могли не ощущать смертельную опасность. Но стадо они спасли” (Эфроимсон В.П.
Родословная альтруизма (Этика с позиций эволюционной генетики человека)//www.ethology.ru).

Каким же образом в процессе эволюции может возникнуть альтруистическое поведение? Спасением в этом смысле может служить
концепция группового отбора, который способен благоприятствовать группам, скрепленным альтруистическими связями. Эта концепция достаточно популярна среди биологов, ее, например, поддерживали Конрад Лоренц и Эдвард Уилсон. Вообще же ее влиянию во многом способствовала книга Э.Уинн-Эдвардса “Распределение животных посредством социального поведения” (1962), оказавшее серьезное влияние на умонастроения биологов, занимающихся поведением животных, где эта концепция обосновывалась. Проблема, однако, состоит в том, что Докинс относится к идее группового отбора весьма прохладно. Суть его претензии к этой концепции состоит в том, что альтруизм в группе может легко разрушаться появлением особей, ведущих себя эгоистично, которые при этом будут получать преимущество за счет альтруистов и потому постепенно вытеснять их из группы. По мнению Докинса альтруизм возникает другим путем, а именно, как это ни парадоксально, из эгоистических интересов индивидов.

Каким образом? Для ответа на этот вопрос Докинс предлагает спуститься с уровня особей еще ниже – на уровень генов. На самом деле конечной реальностью в современной эволюционной биологии являются именно гены, а не индивиды. И здесь обнаруживается точка соприкосновения Докинса с ярым социобиологом Эдвардом Уилсоном, с программной главой его книги “Социобиология: новый синтез” (1975), которая носит название “Мораль гена”. Казалось бы, Уилсон и Докинс говорят о разных вещах, первый об альтруизме, а второй об эгоизме, но дело не в терминах, а в самом подходе, а он у них полностью совпадает и состоит в том, что в мире неодарвинизма конкурируют и выживают не столько отдельные особи, сколько гены. Каждый из них озабочен лишь желанием выжить и оставить после себя как можно больше копий. Докинс сравнивает гены с удачливыми чикагскими гангстерами, живущими в условиях жесточайшей конкуренции, и добавляет: “Я утверждаю, что преобладающим качеством преуспевающего гена должен быть безжалостный эгоизм”.

Уже в первой главе книги “Эгоистический ген” Докинс пишет об ее сути так – “основной тезис этой книги состоит в том, что человек и все животные представляют собой машины, создаваемые генами”. В статье “В защиту эгоистического гена”, опубликованной в журнале Phylosophy (1981. vol. 56. № 218), Докинс замечает - от него ждали признания, что его известная фраза о человеке как о машине для выживания гена является просто метафорой. Но дело все в том, добавляет Докинс, что он употребил эту фразу в самом прямом и буквальном смысле.

Единственное, что объединяет гены вместе в теле - это кооперация с целью выживания и размножения. Как пишет Докинс в книге “Эгоистический ген”, гены объединяются вместе подобно гребцам, согласовано стремящимся к победе. Тело, сознание и способность к предвидению, страхи, мечты, любовь и ценности – все это лишь орудия, служащие для выживания наших эгоистических генов.

Известная книга Уилсона “Социобиология: новый синтез”, проповедующая явно близкую философию, вышла в 1975 году, книга Докинса “Эгоистический ген” – годом позже. Сам Докинс, кажется, ни разу не позиционировал себя в качестве социобиолога, но его подход полностью совпадает с постулатами социобиологии. Можно было бы подумать, что Уилсон просто опередил Докинса, однако на самом деле социобиологический подход сформировался еще за десять лет до выхода книги Уилсона. Оба автора просто написали книги-сводки, в которых суммировали социобиологические модели и явным образом обозначили в науке новый подход к решению проблемы альтруизма. Каким же образом из возни эгоистических генов может родиться альтруистическое поведение?

Ответом может служить концепция “отбора родичей” (kin selection), построенная английским генетиком Уильямом Гамильтоном и опубликованная в 1964 году. Идея Гамильтона достаточно проста - животные проявляют альтруизм потому, что особи, по отношению к которым они его проявляет, могут быть их родственниками и обладать теми же генами. Особь может размножаться и заботиться о своем потомстве, повышая вклад в следующее поколение своих генов, но она может также заботиться о своих родственниках, которые обладают теми же генами, и это тоже будет способствовать увеличению вклада генов альтруизма. Эти два вклада одних и тех же генов в следующее поколение были объединены Гамильтоном в понятии совокупная приспособленность.

Позднее были предложены другие модели, также нашедшие отражение в книге Уилсона. Одна из них была разработана Робертом Трайверсом и получила название концепции “реципрокного альтруизма”. Суть ее тоже очень проста – “ты мне, я тебе”. Особь идет на риск, проявляя альтруизм по отношению к сородичам потому, что такая стратегия оказывается в принципе адаптивной – эта особь в будущем получает помощь от них. Такая стратегия достаточно рискованна – в самом деле, другая особь может заплатить черной неблагодарностью, и анализ этой ситуации при помощи теории игр показал, что непорядочность в отношениях может быть невыгодной стратегией по сравнению с честной кооперацией. Многое в альтруистическом поведении животных можно объяснить при помощи этих моделей, и ниже я рассмотрю попытки объяснить то, как конкретно мог возникнуть альтруизм во взаимоотношениях поколений, полов и просто партнеров по популяции.

Голуби и Ястребы

Начать я хотел бы с обсуждения весьма важной проблемы агрессии, которой основатель этологии Конрад Лоренц посвятил в своей время целую книгу под названием “Агрессия (так называемое зло)” (1963). Докинс в книге “Эгоистический ген” занимается обсуждением этой проблеме в отдельной главе. В ней Докинс из баланса эгоистических интересов участников конфликта пытается объяснить то, почему животные обычно уклоняются от тотального уничтожения особей своего вида. Замечу в связи с этим, что сдержанность и определенное благородство, проявляемые животными в конфликтах внутри вида, позволило Лоренцу говорить о наличии у животных поведения, аналогичного моральному. Докинс пишет о подобной оценке поведения животных так:

“Для Лоренца самая примечательная особенность схваток между животными состоит в том, что это формальные состязания, происходящие подобно боксу и фехтованию, строго по правилам. Животные дерутся в перчатках и тупыми рапирами. Угрозы и блеф заменяют подлинную беспощадность. Если противник своим поведением признает поражение, то победитель воздерживается от нанесения смертельного удара или укуса”

Однако Докинс полагает, что сентиментальное отношение к “морали животных” и к их “благородству” является неуместным для биолога, все эти качества на самом деле вырастают из столкновения эгоистических интересов. Но почему же тогда внутривидовые конфликты не оказываются столь кровавыми, какими их следовало бы ожидать? Стереотипный ответ, который давали в том числе Конрад Лоренц и социобилог Эдвард Уилсон, состоит в том, что беспощадной войне внутри вида препятствует групповой отбор, он поддерживает те группы животных, в которых проблемы решаются мирным путем, в результате они вытесняют из популяции группы, в которых конфликты носят ожесточенный характер. Однако Докинса такое решение не устраивает, как я уже замечал, он вообще очень прохладно относится к идее группового отбора. Повторюсь, связано это с тем, что любой альтруизм, в том числе воздержание от агрессии, создаваемое групповым отбором, оказывается неустойчивым, поскольку внутри групп всегда будут появляться особи, которые будут пользоваться этим, проявляя свой эгоизм и разрушая тем самым созданный альтруистами порядок.