Люди или животные?


автор: Вячеслав Алексеев

ВЕРДИКТ

Чуть позже, во время беседы судьи в клубе лорд-хранитель печати заметил: “Вы их здорово взбудоражили”, а затем добавил: “По их словам, вы проповедуете бунт”. Он имел в виду то, что членам комиссии не понравилось противопоставление человека природе, а именно утверждение, что человек вырвался из природы и как бы находится к ней в оппозиции. По мнению лорда-хранителя печати правильно скорее обратное - в действительности мы вовсе не вырвались из природы, и не вырвемся из нее никогда, мы всегда будем составной ее частью. На это судья возразил:

“- Мы вырвались из природы точно так же, как тот или иной человек отделяется от толпы: от этого он не перестает быть человеком, но зато может теперь смотреть на толпу извне, избавиться от ее воздействия и разобраться во всем беспристрастно.
- Конечно, конечно, хотя, видите ли, это звучит несколько двусмысленно...
- Вот если бы мы, - продолжал министр, - сумели ему предложить... с соответствующими комментариями, конечно... определение... которое никого бы не шокировало и всех бы устраивало...
- Что вы имеете в виду?
Министр с минуту молча смотрел на судью и затем произнес:
- Религиозный дух.
Судья онемел.
- Я виделся с председателем, - не давая ему опомниться, продолжал министр. - Вся комиссия согласна. Даже этот слегка фашиствующий молодой человек. Как там его зовут? Конечно, эти понятия надо взять в самом широком смысле слова. Религиозный дух подразумевает и способность абстрактно мыслить, и способность исследовать, и жажду истины и прочее. Это понятие включает не только веру, но и науку, искусство, историю и даже колдовство, магию - словом, все что угодно. В общем то же самое говорите и вы. Только в несколько ином изложении”.

Судья после некоторых колебаний согласился, а чуть позже на основании доклада комиссии Саммера, после небольших поправок, парламент принял статьи следующего закона:

Статья I. Человека отличает от животного наличие религиозного духа.
Статья II. Основными признаками религиозного духа являются (в нисходящем порядке): Вера в Бога, Наука, Искусство во всех своих проявлениях; различные религии, философские школы во всех своих проявлениях; фетишизм, тотемы и табу, магия, колдовство во всех своих проявлениях; ритуальное людоедство в его проявлениях.
Статья III. Всякое одушевленное существо, которое обладает хотя бы одним из признаков, перечисленных в статье II, признается членом человеческого общества, и личность его гарантируется на всей территории Соединенного Королевства всеми законами, записанными в последней Декларации прав человека.
Но кто же тогда такие тропи – люди или животные? Комиссия по очереди выслушала мнение Крепса, Диллигена, супругов Грим и других антропологов, имевших возможность наблюдать за поведением тропи. Поначалу казалось, что у тропи отсутствуют какие-либо признаки “религиозного духа”. У них не было ни идолов, ни амулетов, ни татуировок, ни танцев, ни ритуалов, не говоря уже о таких сложных вещах как наука и искусство. Правда, они хоронили своих мертвецов, но при этом никаких погребальных обрядов у тропи заметить не удалось. Была замечена лишь одна странность в их поведении – они зачем-то коптили на огне добытое мясо. Это делалось вовсе не для того, чтобы изменить его пищевые свойства, копчение было чисто формальной процедурой. И это обстоятельство позволило говорить о наличии ритуального поклонения огню у тропи, признание ими его магической власти очищения. При этом племя оказалось разделенным на две части – одни делали это и именно они производили впечатление гордецов и свободолюбцев. Другая часть племени, легкомысленная и беззаботная, продавала свою свободу за несколько кусков мяса. Попав в лагерь экспедиции, она сразу же отказывается от обычая племени. И папуасы не ошиблись - первых они сочли за людей и ритуально поедали их, а вторых рассматривали лишь в качестве обезьян. У этого племени, стоящего на границе между человеком и животным, не все особи сумели перешагнуть эту границу. Но поскольку некоторые из них все же перешли необходимую грань, это оказалось основанием требовать, чтобы весь вид был принят в лоно человечества.

Это решение могло бы стать роковым для Дугласа Темплмора, но суд принял во внимание то обстоятельство, что, совершая убийство детеныша тропи, он не знал, кто такие тропи – люди или животные? Таким образом, процесс окончился в духе happy end – и тропи, и Дуглас Темплмор были спасены. И все же сам по себе закон, принятый парламентом, едва ли мог удовлетворить многих, как атеистов, так и верующих. Атеистов – потому, что речь там все же идет о религиозном духе, а верующих потому, что к религиозному духу приравнен поиск истины вообще, не говоря уже о такой вещи как людоедство. Но самое странное то, что главные герои, включая Дугласа Темплмора, тоже испытывали неудовлетворенность решением суда, и это несмотря на то, что процесс достиг цели – тропи были спасены. О претензиях Дугласа речь еще пойдет ниже, но прежде я хотел бы обратить внимание на то, что, кажется, даже Сибилла ожидала о итогов процессов чего-то большего. Возможно, она ожидала, что он как-то прояснит и решит ее внутренние проблемы. Это ожидание можно ощутить, в частности, в ее разговоре с Френсис еще во время процесса:

“- Вот вы, Сибила, гордитесь тем, что для вас "не существует моральных принципов". А потому ли их не существует для вас, что мы до сих пор не знаем, каков этот отличительный признак? И если бы мы установили этот признак, не повлиял бы он, хотя бы отчасти, на ваши поступки? Сибила задумалась.
- Возможно... - повторила она. - Вы коснулись моего самого больного места, Френсис. Обычно мне удается довольно удачно скрывать свою слабость. - Голос ее неузнаваемо изменился. - Да, для меня "не существует моральных принципов"... но я этим не "горжусь", уверяю вас... Представьте, я почти всегда знаю, что думают обо мне люди... Но вы не знаете, конечно, что порой это причиняет мне страдания. Конечно, не то, что они обо мне думают! А то, что все мои поступки полностью зависят только от меня одной, от собственных моих суждений... Иногда меня охватывает... такой ужас, что начинает кружиться голова... Вы удивлены, Френсис? Я казалась вам не столь уязвимой? Лучше "забронированной"? Все на свете уязвимы; броня – лишь видимость. Да, Френсис, на небесах никого нет, мы это знаем, и все-таки нам трудно привыкнуть к такой мысли. Привыкнуть к тому, что поступки наши не имеют никакого смысла... Что и хорошие, и плохие могут случайно породить добро или зло... А Бог всегда, всегда молчит... Мы определяем понятие добра и зла, основываясь лишь на своих собственных, непостоянных, как зыбучие пески, представлениях... И никто не приходит нам на помощь... - Она вздохнула.
- Не так уж все это весело.
- Ну а если, - тихо спросила Френсис, - ну а если Дуг заставит наконец ответить... найти, раскрыть в конце концов этот признак, этот отличительный признак, которым должны обладать тропи, дабы мы смогли принять их в качестве равноправных членов в франкмасонское общество - я имею в виду сообщество людей, которое требует наличия души у своих членов... Разве не на этом признаке основывалось бы все наше поведение, поведение людей? Не на зыбучем песке наших представлений, как вы говорите, не на призрачном, расплывчатом определении добра и зла, а на незыблемом, как гранит, определении того, что есть человек... И даже разве вам, Сибила, не принесло бы это облегчения и спокойствия, разве не появилась бы у вас путеводная звезда?
- Что есть человек... - прошептала Сибила.
- Хотим мы того или нет, - в раздумье промолвила вполголоса Френсис.
- Что есть человек... - снова проговорила Сибила.
- Независимо от добра и зла, - добавила Френсис.
- Что есть человек... - еще раз произнесла Сибила. - А это действительно можно было бы узнать? - спросила она, словно школьница, и в голосе ее прозвучало наивное и трогательное волнение. - И вы думаете, что это можно будет сделать? – повторила она через минуту все тем же тоном.
- Если это возможно для тропи, Сибила, то это так же возможно и для нас, - ответила Френсис. - Но для этого не надо... не надо считать Дуга Дон Кихотом. Надо верить ему безоговорочно, - прошептала она с верой и болью”.

И едва ли аморфное определение, принятое парламентом, могло бы в чем-то помочь Сибиле. Не устроили итоги процесса и Френсис, ее продолжало шокировать то, что для спасения тропи Дугласу пришлось убить человеческое существо, а, как известно, даже Царство Небесное не стоит слезинки одного ребенка, а, кроме того, она отчетливо понимала, что включение тропи в человеческую семью – это по меньшей мере двусмысленный дар. Эти мысли она изложила в беседе с Гертрудой, женой судьи Артура Дрейпера:

“- Неужели вы думаете, что тропи будут счастливее, став людьми? Я, например, в этом глубоко сомневаюсь.
- Конечно, не станут счастливее, - ответила Френсис.
- Вот как! Значит, вы согласны со мной?
- Речь идет не о счастье, - сказала Френсис. - По-моему, это слово здесь не подходит.
- Жили они, не зная забот, а теперь их, наверное, начнут приобщать к цивилизации? - с ядовитым сочувствием осведомилась
Гертруда.
- Должно быть, начнут, - ответила Френсис.
- И они станут лжецами, ворами, завистниками, эгоистами, скрягами...
- Возможно, - согласилась Френсис.
- Они начнут воевать и истреблять друг друга... Нечего сказать, мы сделали им прекрасный подарок!
- И все-таки подарок, - возразила Френсис.
- Подарок?
- Да. Прекраснейший подарок. Я тоже, конечно, много думала об этом последнее время.
- Вначале я очень страдала.
- Из-за тропи?
- Нет, из-за Дугласа. Его оправдали. Но он все-таки убийца, что бы там ни было”.

Фрэнсис сильно тяготило, что ради спасении тропи Дуглас был вынужден совершить убийство невинного существа. Она вспоминала о своем крестном, который случайно сбил автомобилем ребенка, своего сына – он тоже был ни в чем не виноват, но Фрэнсис все равно испытывала инстинктивный ужас от его появления и одновременно отвращение к себе.

- Я и самой себе казалась отвратительной. А потом... Теперь я считаю, что все это прекрасно. Мне это объяснил Дуг. Я не все помню. Но, как и он, я чувствую, что это прекрасно. В этом страдании, в этом ужасе - красота человека. Животные, конечно, гораздо счастливее нас: они не способны на подобные чувства. Но ни за какие блага мира я не променяю на их бездумное существование ни этого страдания, ни даже этого ужаса, ни даже нашей лжи, нашего эгоизма и нашей ненависти.
- Пожалуй, и я тоже, - прошептала леди Дрейпер и глубоко задумалась.
- После процесса, - продолжала Френсис, - нам по крайней мере стало ясно одно: право на звание человека не дается просто так. Честь именоваться человеком надо еще завоевать. И это звание приносит не только радость, но и горе. Завоевывается оно ценою слез. И тропи придется пролить еще немало слез и крови, пройти через раздоры и горькие испытания. Но теперь я знаю, знаю, знаю, что история человечества не сказка без конца и начала, рассказанная каким-то идиотом”.

Но самое странное, что и сам Дуглас Темплмор был не удовлетворен итогами процесса. Что не устроило его, вообще трудно постичь. Он убил человеческое существо, но вовсе не это его беспокоит. Может быть, его не устроило само определение, принятое парламентом, скорее всего именно это, но что именно его не устроило? Единственным источником догадок здесь может быть его диалог с судьей Артуром Дрейпером, который я привожу ниже:

“- Нет, это полное поражение, - с горечью проговорил Дуг, отхлебнув глоток портвейна.
- В вас говорит непримиримость молодости, - улыбнулся сэр Артур. - Все или ничего, не так ли?
- Но то малое, что сделано, ничего не дает. Да и сделано-то отнюдь не из благородных побуждений! А это еще хуже, чем ничего.
- Нет. Дело сделано. И это главное... Вам представился прекрасный случай посмеяться надо мной, - добавил он, сдерживая насмешливую улыбку.
- Не понимаю почему?
- Вам бы следовало послушать мой спор с лордом-хранителем печати. Я говорил ему как раз обратное.
- Вы изменили свое мнение?
- Ничуть. И в этом-то самое забавное. С ним я рассуждаю, как вы. С вами - как он. Знаете, из всего этого можно извлечь весьма ценный урок.
- Интересно знать какой.
- Не помню уж, кому принадлежат эти слова, - сказал судья: - "Было бы слишком прекрасно умереть за абсолютно правое дело!" Но ведь на свете таких "абсолютно правых дел" не существует. Даже в наиболее правом деле справедливость играет лишь второстепенную роль. Чтобы поддержать его, необходимы как раз те самые соображения, которые вы называете неблагородными. Почему это так, нам с вами отныне вполне понятно: человеческий удел двойствен в самой своей основе, не с нас эта двойственность началась, и мы постоянно пытаемся бороться против нее. В этой борьбе, даже в тех падениях и поражениях, без которых она немыслима, - величие человека”.

В послесловии к роману сам Веркор пишет нечто подобное – его цель при написании романа состояла не в том, чтобы решить проблему, а в том, чтобы подобно Сократу призвать читателя к размышлению над ней. И эта цель Веркору вполне удалась. Однако смысл, который хотел вложить в роман сам Веркор, все же не совсем ясен. В качестве эпиграфа к роману Веркор использовал цитату из вымышленной книги Дугласа Темплмора “Животные или почти животные”, она звучит так: “ Все несчастья на земле происходят оттого, что люди до сих пор не уяснили себе, что такое человек, и не договорились между собой, каким они хотят его видеть”. Но почему все несчастья происходят из-за того, что мы не уяснили, что такое человек? Дело вовсе не в том, что мы не договорились об определении того, что такое человек, скорее в том, что нам невозможно своими силами воплотить идеал. Этот странный эпиграф к роману “Люди или животные?”, вероятно, отражает изменения в мировоззрении, которые произошли с Веркором незадолго до его написания. Об этом обстоятельстве Веркор сообщил в послесловии к роману. Что-то случилось в мировоззрении писателя, и это нашло также отражение в романе “Гнев”, сборнике новелл “Глаза и свет” и книге “Более или менее человек”. Что именно произошло с Веркором, и какой оказалась его философия и новая формула человека, русскому читателю понять трудно, поскольку эти книги до сих пор не переведены, но, повторюсь, как провокация и предложение к размышлению роман Веркора “Люди или животные?” вполне удался.