Крах проекта «человекобог» в творчестве Достоевского


автор: Вячеслав Алексеев

Реальные “человекобоги”

Некоторые критики-атеисты утверждали, что Достоевский, будучи не в состоянии опровергнуть теоретические изыскания своих героев-богоборцев, намеренно приводил их к жизненному краху (Ермилов В. Ф.М. Достоевский. М., 1956, с. 126).

И в самом деле далеко не всегда бунт против Бога и морали оканчивается полным крахом. Об этом свидетельствуют, в частности, “Записки из Мертвого дома” Достоевского - его воспоминания о пребывания на каторге. Этот опыт свидетельствует о том, что помимо нормальных людей существуют также определенный сорт мутантов, которые способны легко перешагнуть черту между добром и злом. В тексте “Записок из Мертвого дома” присутствует целая галерея преступников, совершенно потерявших всякое различение между добром и злом. Один из примеров такого рода - “исполинский паук” Газин, резавший детей и забавлявшийся самим этим процессом.

Автор “Записок из Мертвого дома” на пересылке в Тобольске лицезрел также еще одну преступную знаменитость - атамана разбойников Корнеева, в котором ужасало именно его духовное отупение. Плоть в нем до того брала верх над духом, что с первого взгляда на его лицо было понятно, что в нем осталась лишь одна дикая жажда чисто телесных наслаждений, сладострастия и плотоугодия.

Еще одним примером каторжника явно не каявшегося в своих поступках был некий дворянин А-в, который виделся автору “Записок из Мертвого дома” в виде куска мяса, с зубами и желудком и с неутолимой жаждой самых грубых и зверских телесных наслаждений, способный за все это убить.

Однако были в Мертвом доме также преступники совсем иного типа, “дух” которых, напротив, одержал видимую победу над плотью. Примером служил Орлов, известный бандит из беглых солдат, смелость которого доходила до бесчувственности.

В отличие от Родиона Раскольникова он был совершенно несломлен своими преступлениями. В остроге Орлов был проведен через строй. При этом экзекуцию остановил врач, опасавшийся смерти преступника. В тюремной больнице, к удивлению всех, Орлов уже на следующий день встал и даже прошелся по палате. Рассказчику повести он радостно сообщил, что собирается выдержать оставшееся количество палок, а потом непременно бежать. Этот человек тоже совершенно хладнокровно резал стариков и детей, тем не менее, он разительно отличался от Газина:

“Это была наяву полная победа над плотью. Видно было, что этот человек мог повелевать собою безгранично, презирал всякие муки и наказания и не боялся ничего на свете. В нем вы видели одну бесконечную энергию, жажду деятельности, жажду мщения, жажду достичь предположенной цели. Между прочим, я поражен был его странным высокомерием. Он на все смотрел как-то до невероятности свысока, но вовсе не усиливаясь подняться на ходули, а как-то натурально. Я думаю, не было существа, которое могло бы подействовать на него одним авторитетом. На все он смотрел как-то неожиданно спокойно, как будто не было ничего на свете, что бы могло удивить его. И хотя он вполне понимал, что другие арестанты смотрят на него уважительно, но нисколько не рисовался перед ними… Был он очень неглуп и как-то странно откровенен, хотя отнюдь не болтлив… Я пробовал с ним заговорить об его похождениях. Он немного хмурился при этих расспросах, но отвечал всегда откровенно. Когда же понял, что я добираюсь до его совести и добиваюсь в нем хоть какого-нибудь раскаяния, то взглянул на меня до того презрительно и высокомерно, как будто я вдруг стал в его глазах каким-то маленьким, глупеньким мальчиком, с которым нельзя и рассуждать как с большим. Даже что-то вроде жалости ко мне изобразилось в лице его. Через минуту он расхохотался надо мною самым простодушным смехом, без всякой иронии, и, я уверен, оставшись одни и вспоминая мои слова, может быть, несколько раз он принимался про себя смеяться”.

Таким образом, прыжок в состояние сверхчеловека в терминологии Фридриха Ницше в принципе возможен, однако едва ли стоит завидовать такому состоянию “духа”, предполагающему способность без всяких угрызений совести резать стариков и детей. Даже если такая “победа” над собой возможна, и человек оказывается способным полностью стереть в себе грань между добром и злом в своей душе, это будет скорее полным поражением человека, чем подлинной победой над собой.