Крах проекта «человекобог» в творчестве Достоевского


автор: Вячеслав Алексеев

Случай Ивана Карамазова

Свою версию проекта “человекобог” разрабатывал также Иван Карамазов, герой последнего романа Достоевского «Братья Карамазовы». Это вообще один из наиболее сложных героев-богоборцев Достоевского. Идея спасения человечества вполне уживается в нем с тщеславием и любовью к деньгам. Тем не менее, основной источником падения Ивана являются не эти элементарные страсти. Иван тоже споктнулся на идее “человекобога”. Его сокровенным проектом является прыжок именно в состояние “человекобога».

Иван, собираясь в Скотопригоньевск, думает следующее – “там новые люди”, они полагают разрушить все и начать с антропофагии. «Глупцы, меня не спросились!”, - думает он, а нужно сделать только лишь одно - разрушить идею Бога. Далее следует собственно богоборческая утопия, которую с усмешкой пересказывает Ивану посещающий его черт:

“По-моему, и разрушать ничего не надо, а надо всего только разрушить в человечестве идею о Боге, вот с чего надо приняться за дело! С этого, с этого надобно начинать, - о, слепцы, ничего не понимающие! Раз человечество отречется поголовно от Бога, то само собою, без антропофагии, падет все прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит все новое.

Люди совокупятся, чтобы взять от жизни все, но непременно для счастья и радости в одном только здешнем мире. Человек возвеличится духом божеской, титанической гордости и явится человек-бог. Ежечасно побеждая уже без границ природу, волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных. Всякий узнает, что смертен весь, без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как Бог. Он из гордости поймет, что ему нечего роптать на то, что жизнь есть мгновение, и возлюбит брата своего уже безо всякой мзды”.

Термин «cовокупятся» говорит здесь о добровольном объединении людей, чтобы при помощи науки и техники построить на земле рай. И все же в конечном счете Иван приходит к выводу, что люди скорее всего ничего не поймут в его гениальных идеях, и отсюда рождается его особое презрение к этим самым людям. В конце концов, он решает, что не только можно, но даже должно наплевать на всех и в одиночестве стать «человекобогом», а потому – “все позволено”. Обо всем этом опять же с ухмылкой сообщает Ивану черт:

“Но так как, ввиду закоренелой глупости человеческой, это, пожалуй, еще и в тысячу лет не устроится, то всякому, сознающему и теперь истину, позволительно устроиться совершенно как ему угодно, на новых началах. В этом смысле ему «все позволено». Мало того: если даже период этот и никогда не наступит, но так как Бога и бессмертия все-таки нет, то новому человеку позволительно стать человеко-богом, даже хотя бы одному в целом мире, и, уж конечно, в новом чине, с легким сердцем перескочить прежнюю нравственную преграду прежнего раба-человека, если оно понадобится. Для Бога не существует закона! Где станет Бог - там уже место Божие! Где стану я, там сейчас же будет первое место… «все позволено», и шабаш!”.

Разочарование в людях усугубляется в Иване с еще более опасным разочарованием в Боге, Который по непонятным причинам допускает страдания невинных. Алеша спрашивает у Ивана по поводу его тяжбы с Богом: “Как же жить-то будешь?.. С таким адом в груди и голове разве это возможно?” Действительно, распад ощущения целесообразности мира угашает желание что-либо менять в нем, подрывает жизнь как таковую, вообще превращает ее в абсурдное явление.

Иван Карамазов сообщает Алеше, что рассчитывает прожить лет до тридцати, а потом “бросить кубок”. Дальше по его мнению жить в подобном мире “неприлично”. А пока его держат в жизни в том числе очень простые вещи – “клейкие весенние листочки”, “голубое небо”, “иной человек”. Однако сам Иван стыдится того, что любит жизнь больше ее смысла и называет свою жажду жизни “может быть, неприличной”, а в конце беседы с Алешей он прямо сообщает, что далее собирается жить, опираясь «на силу низости карамазовскую».

По выражению философа Эриха Соловьева, пока Иван занят тяжбой с Богом, его беспризорная душа “в каком-то полусонном блуде” опускается все ниже и ниже, доходя до смердяковщины (Соловьев Э. Ю. Вера и верование Ивана Карамазова//Соловьев Э.Ю. Прошлое толкует нас. М., 1991, с. 227). Полуосознано он сговаривается со Смердяковым об отцеубийстве, а затем вопрошает себя:

“Совесть! Что совесть? Я сам ее делаю. Зачем же я мучаюсь? По привычке. По всемирной привычке за семь тысяч лет. Так отвыкнем и будем боги”.

Однако “отвыкнуть” от совести у Ивана никак не получается, и когда до него все же доходит то, что он по сути стал соучастником и даже вдохновителем убийства отца, его психика не выдерживает и галлюцинирует - мучительные визиты черта становятся наказанием за его преступление. В результате, Иван решает идти в суд и признаться в убийстве отца. Но опять же, как и в случае с Родионом Раскольниковым, свести его внутреннюю борьбу к мукам совести невозможно, и об этом насмешливо сообщает ему сам черт:

“Для чего же ты туда потащишься, если жертва твоя ни к чему не послужит? А потому, что ты сам не знаешь, для чего идешь! О, ты много бы дал, чтобы узнать самому, для чего идешь!... Ты всю ночь будешь сидеть и решать: идти или нет? Но ты все-таки пойдешь, и знаешь, что пойдешь, сам знаешь, что как бы ты не решался, а решение уже не от тебя зависит. Пойдешь, потому что не смеешь не пойти. Почему не смеешь - это уж сам угадай, вот тебе загадка!”.

Далее Иван подобно Раскольникову делает явку с повинной, приходит в суд и доносит на себя, откуда его увозят в психиатрическую больницу.