Исследования интеллекта и языка у животных: стерта ли грань между человеком и животными?


автор: Вячеслав Алексеев

Обсуждение

Итак, результаты исследования интеллекта и языка у животных, полученные в последние десятилетия, стали определенным вызовом традиционной христианской апологетике. Говоря в данном случае о вызове христианской апологетике, я вовсе не преувеличил положение дел. Проблема состоит в том, что эти исследования в самом деле существенно сократили различия между человеком и животными по шкале интеллекта, языка и сознания. Различия все равно остаются огромными, но они оказываются как бы обозримыми. По крайней мере, целый ряд интеллектуальных операций, ранее приписываемых только человеку, были обнаружены также у человекообразных обезьян.

Христианская апологетика, особенно тяготеющая к креационизму, нередко просто игнорирует обнаруженные факты или отрицает выводы, которые научные работники делают из них. Один из примеров такого рода является уже упомянутая выше статья Дж.Оллера и Дж.Омдала «Возникновение способности к речи: По чьему образу?», опубликованная в программном сборнике движения Разумного Замысла (Intelligent Design movement) «Гипотеза Творения» (Симферополь, 2000). В ней авторы пытаются оспорить результаты известных экспериментов супругов Аллена и Беатрис Гарднеров по обучению шимпанзе Уошо амслену – американскому языку глухонемых.

К экспериментам супругов Гарднеров, первыми обучивших шимпанзе амслену, возможно различное отношение, однако трудно игнорировать результаты, полученные многими другими авторами, занимавшихся обучению человекообразных обезьян языкам-посредникам. Эти эксперименты в самом деле меняют представление о возможностях животных, а также о границах, отделяющих человека от животных.

Замечу, однако, что результаты всех этих экспериментов вовсе не фатальны для представления об уникальности человека – пропасть оказалась не настолько огромной, как думалось раньше, но от этого она не перестала существовать. Устройство пищеварительной и эндокринной системы человека и животных сходно, и это основание считать, что они выполняют в обоих случаях общую функцию. Строение головного мозга человека и человекообразных обезьян в определенных сегментах тоже сходно, по крайней мере у них тоже присутствует неокротекс, кора больших полушарий, и это является основанием полагать, что в области интеллекта человекообразные обезьяны могут быть способны на многое.

Замечу также, что в сюжете о творении из Книги Бытия утверждается, что Бог создал в том числе «душу» животных (Быт. 1:21). Но это может означать, что последние обладают некими ментальными способностями, присущими также человеку, и потому не стоит особо удивляться тому, что животные обладают, в частности, элементарной рассудочной деятельностью, сознанием и способностью пользоваться примитивным языком.

В принципе, конечно, можно занять крайнюю точку зрения и вообще отрицать наличие интеллекта, языка и сознания у обезьян, а также оценить шимпанзе лишь как очень сложный обучающийся автомат, работающий на условных и безусловных рефлексах. Но, повторюсь, тогда ничего не мешает распространить этот подход также на человека, поведение которого является сложным, но все же исчерпаемо сложным. В связи с этим логичнее будет все же признать то, что человекообразные обезьяны способны оперировать простыми абстракциями, пользуются простым языком и обладают сознанием. Однако все это не означает того, что человек по шкале интеллекта ничем принципиальным не отличается от животных.

Одно из таких отличий может состоять в «избыточности» разума человека. Говоря об «избыточности» разума, я имею в виду то, что человек в интеллектуальном смысле оказывается подозрительно изощренным существом – его разум обеспечивает не только выживание, но также дает возможность создавать, скажем, весьма далекие от обыденных потребностей теоретические построения науки.

Британский теолог и физик Джон Полкинхорн по этому поводу недоумевает – если разум является лишь результатом естественного отбора, почему мы наделены способностью изобретать и понимать суперсложные теории квантовой механики? Он высказывается по этому поводу так:

«Наши мыслительные способности серьезно превосходят то, что можно с уверенностью приписать требованиям естественного отбора. Например, какой ценностью для выживания обладает человеческая способность понимать субатомные процессы квантового мира или структуру космического пространства? Считать такой излишек умственных способностей только счастливым случаем, побочным продуктом какой-то более приземленной необходимости, кажется неубедительным» (Полкинхорн Дж. Наука и богословие. Введение. М., 2004, с. 69).

Но является ли интеллект человека в самом деле избыточным? Очень долгое время человек провел на стадии весьма низкого уровня социальной организации и жил без всякой науки. Цивилизация и наука – это достаточно поздние изобретения человека. Мы едва ли отличаемся по шкале интеллекта от первобытных охотников, но можно ли сказать, что при этом «избыточный» интеллект спасал их от всех опасностей существования в природе? И не является ли способность создавать водородную бомбу продолжением способности делать каменный топор?

Все может обстоять именно так. В связи с этим не стоит слишком уж унижать обыденное мышление и практический интеллект. В связи с этим вполне уместным является высказывание Альберта Эйнштейна, который заметил следующее:

«Вся наука – не более чем усовершенствованное обыденное мышление. Именно поэтому процесс критического мышления физика нельзя сузить до рассмотрения сугубо специфических понятий в какой-либо конкретной сфере. Он не смог бы решить ни одной задачи без критического осмысления проблемы куда более сложной – проблемы анализа обычного, повседневного мышления» (цит. по Оллер Дж., Омдал Дж. Возникновение человеческой способности к речи: по чьему образу?//Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 242).

Если это так, то от охоты на антилоп, требующей на самом деле немалого умения и интеллекта, до теоретической физики – действительно прямой, хотя и очень долгий, тернистый путь. Именно так думает канадский философ-агностик Майкл Рьюз, специализирующийся в области философии биологии и особенно биологии эволюционной. В книге «Обсуждая дарвинизм серьезно. Натуралистический подход к философии» («Taking Darwin seriously: A naturalistic approach to philosophy») (1986). Рьюз задается вопросом – как из обыденного мышления могли вырасти абстрактные теоретические конструкции науки?

Точка зрения Рьюза в данном случае состоит в том, что структуры мышления, созданные естественным отбором, не прилажены строго к определенным бытовым ситуациям, поскольку таких ситуаций существует великое множество. На самом деле нужны структуры, которые были бы способны анализировать самые разнообразные ситуации. Побочным результатом существования таких структур мышления является возможность создания формальных систем, лежащих вне каких-либо практических задач.

Рьюз иллюстрирует это следующим суждением – никто из нас не говорит в форме сонета, но это ничуть не мешает поэтам с увлечением создавать тексты именно в такой поэтической размерности. Из алфавита вообще можно создать как инструкцию по поведению на местности, так и научный текст, не имеющий ни какого отношения к практическим задачам. В этом смысле современная математика и теоретическая физика есть особый результат активности структур мышления, возникших в свое время и служащих прагматической задаче выживания.

Рьюз рассматривает активность мозга по созданию явно отвлеченных, формальных систем также в качестве игры. И это на самом деле богатая идея. В самом деле, игра является неотъемлемой чертой поведения многих животных, но лишь у человека она приняла столь масштабные формы. Это как бы совершенно незаинтересованная, непрагматичная деятельность, и человек очень склонен предаваться игре. Данный аспект поведения человека стал в свое время предметом особого внимания со стороны голландского культуролога Йохана Хейзинги, который в книге «Homo ludens» («Человек играющий») (1938) определил человека именно как играющее существо.

Дарвинистский анализ феномена игры у животных и человека потребовал бы особого обсуждения. Замечу в связи с этим лишь то, что в процессе игры в той или иной мере моделируются самые различные жизненные ситуации. И это на самом деле весьма адаптивно – игра способствует подготовке к жизни, вместе с тем она может стать также совершенно отвлеченной и потерять всякую связь с соображениями адаптивности.

Удалось ли Рьюзу справиться с проблемой существования «избыточных», формальных теорий, рассмотрев их в качестве побочной, игровой активности вполне адаптивного разума? В некотором смысле, да. Как уже говорилось выше, опыт «примитивных» народов свидетельствует о том, что интеллект человека не является избыточным в простом смысле этого слова. Жизнь дикарей не состоит из сплошных удач, хотя по интеллекту они мало чем отличаются от людей, принадлежащих к более продвинутым социумам.

Когда-то никаких физических теорий не было – была лишь охота на антилоп. Теоретическая физика, игра в шахматы и разгадывание кроссвордов – все это выросло в особые формы интеллектуальной деятельности в более культурных обществах на основе структур мышления, существующих уже у дикарей.

И все же Рьюз справляется с проблемой «избыточности» разума явно не до конца. Человекообразные обезьяны гораздо древнее нас, тем не менее, они не смогли создать культуру, которая в том числе отличает человека от животных. Между тем, человек за считанные тысячелетия оказался способным на очень многое, в частности, он смог создать водородную бомбу, мобильный телефон и отправить спутник на орбиту Марса. Пропасть между животными и человеком по-прежнему сохраняется, и в этом обстоятельстве вполне справедливо усматривать «образ Божий» также в разуме, языке и сознании человека.

Дело, однако, в том, что “образ Божий” проявляет себя также во многих других качествах – в этике, искусстве, творчестве и еще во многом другом. И все же основа “образа Божия” обнаруживает себя в духовности человека, то есть в способности общаться с Богом и переживать “религиозных опыт”.

Если исходить из чисто натуралистических посылок, можно было бы ожидать, что по мере эволюции гоминид появится просто более смышленое, рационально действующее в природной среде существо. Однако исследование «примитивных» народов показало, что человек не укладывается в такое представление. Лишь в развитых обществах атеизм появляется в качестве целостного взгляда на мир. Что же касается «примитивных», более близких началу человеческой истории обществах, их образ мышления изначально включал в себя представление о сверхъестественном мире и невидимых, мистических силах, присутствующих в природе. И это обстоятельство является вызовом сугубо рациональному взгляду на человека, видящим лишь количественные различия между человеком и животными.