Христианство и возникновение науки


автор: Вячеслав Алексеев

Становление науки нового времени: христианский импульс

Объясняя возникновение нового, одни подчеркивают непрерывность развития, другие его революционность и отсутствие преемственности. На самом деле новое никогда до конца не выводится из прошлого, хотя всегда можно обнаружить его предпосылки.

Историк науки Александр Койре был склонен видеть рывок, полагал, что она стало результатом радикального распада старой концепции Вселенной, иерархического, замкнутого космоса Аристотеля и победа идеи бесконечной Вселенной, замена конкретного ограниченного пространства аристотелевского мира идеей бесконечного и однородного пространства Ньютона. По выражению Александра Койре это было “раскалывание сферы” (Койре А. Очерки истории философской мысли. М., 1985. с. 19).

Научную революцию XVII века невозможно непосредственно вывести из эпохи Возрождения, во многом она была как раз реакцией на способ восприятия природы, характерный для Ренессанса. Герметизм расшатал средневековую концепцию Вселенной, можно признать и то, что он действительно способствовал обращению к тайнам природы, однако сложившаяся позднее картина мира существенно отличалась от образа природы, сложившегося в эпоху Ренессанса. И корни этой новой концепции мира во многом лежат в именно плоскости христианской теологии.

Многие крупные ученые, стоявшие у истоков европейской науки, объясняли мотивы своей научной активности явно религиозными причинами. Вплоть до XVIII века идея Бога для большинства ученых казалась совершенно необходимой. Они усматривали задачу науки в том, чтобы увидеть Бога в природе и попытаться вслед за Богом мыслить Его мыслями. “Естественное благочестие” - благоговение перед божественными тайнами, живущими в природе - было настроением, которое разделяли многие ученые, в том числе Кеплер, Бойль, Коперник, Декарт, Ньютон. В этом смысле очень характерны рассуждения Роберта Бойля, сделанные им в эссе “Случайные размышления над отдельными предметами”. Бойль, в частности, сообщает о том, что даже цветы способны читать нам лекции по теологии с “кафедры творения”. Отдельные предметы Бойль рассматривал в качестве иероглифов Бога, значение которых человек имеет силы разгадать. Бойль утверждал, что нет лучшего способа славить Творца, чем заниматься опытными исследования творения (Волгин В.П. Герметизм, эксперимент, чудо: три аспекта генезиса науки Нового времени//Философско-религиозные истоки науки. М., 1997, с. 125).

Но почему произошел распад средневекового Космоса и какую именно роль в этом сыграла христианская теология? Как заметил Александр Койре "Две тысячи лет назад Пифагор объявил, что число является сутью вещей, а согласно Библии, Бог основал мир на “числе, весе, мере”. Все это повторяли, но никто этому не верил” (Койре А. Очерки истории философской мысли. М., 1985. с. 115). Этот потенциал оказался востребованным лишь в Новое время, Кеплер, в частности, уже прямо писал: “мир был сотворен мерою и числом” (Соломатин В.А. История науки. М., 2003, с. 89).

Создатели новоевропейской науки были уверены, что за внешним хаосом существуют строгие и познаваемые законы природы, установленные Богом. Именно это оправдывало, в частности, многолетние попытки Кеплера разгадать закономерности движения планет. Галилей в методологическом труде “Пробирщик” писал:

“Философия написана в величественной книге (я имею ввиду Вселенную), которая постоянно открыта нашему взору, но понять ее может лишь тот, кто научился постигать ее язык и толковать знаки, которыми она написана. Написана же она на языке математики, и знаки ее – треугольники, круги и другие геометрические фигуры, без которых человек не смог бы понять в ней ни одного слова” (Галилей Г. Пробирных дел мастер. М., 1987, с. 41).

В вопросе о влиянии теологии на становление новоевропейской науки идет острый спор между конфессиями за приоритет. Католики, конечно же, подчеркивают роль католических ученых в научной революции XVII века. Примером может служить книга монаха-бенедиктинца Стэнли Яки “Спаситель науки” (М., 1992). Его отношение к концепции Алекандра Койре предельно враждебное, по мнению Яки Койре искусственно разрывает преемственность, которая существовала между новоевропейской и средневековой католической наукой, и в частности, средневековой физикой имептуса XIV века, созданной Жаном Буриданом, Альбертом Саксонским и Николаем Оремом. Буридан все больше для объяснения движения привлекает действующие причины. Можно также обнаружить явные связи между физикой Галилея и баллистическими изысканиями Николо Тарталья и Джовани Бенедетти, жившими в XVI веке. Бенедетти, например, сформулировал тезис, который уже явно противоречил физике Аристотеля - тела вне зависимости от веса при одной форме проходят одно и то же расстояние за единицу времени (Соломатин В.А. История науки. М., 2003, с. 68). Известно также, что на Галилея повлиял Жан Буридан, с его работами, видимо, был также знаком Декарт (Гайденко П.П. Христианство и генезис новоевропейского естествознания//Религиозно-философские истоки науки. М., 1997, с. 49).

Стэнли Яки особо подчеркивает значение открытий католиков - Коперника и Галилея. Хорошо он отзывается также о протестанте Кеплере, однако Ньютона Яки уже всячески принижает, подчеркивая его болезненное самолюбие и завистливость. Он утверждает, что Ньютон воспользовался работами католического философа Декарта, ссылок на которого тщательно избегал в своих “Началах”. При этом Яки почему-то никак не комментирует ни выдающееся честолюбие самого Декарта, ни осуждение Галилея иерархией Католической Церкви. По поводу последнего события он выдавливает из себя лишь скупую фразу о том, что Церковь извлекли урок из своих ошибок. При этом опускается, например, тот факт, что эта ошибка почему-то растянулась на целых три столетия. Не упоминается Яки и тот акт, что Декарт был подвергнут гонениям во Франции, ему пришлось эмигрировать сначала в протестантскую Голландию, а затем в протестантскую Швецию.

Существует, однако, и другая тенденция – всячески приуменьшать роль католических ученых и связывать научную революцию XVII века исключительно с протестантизмом. Одним из открывателей самой темы значения протестантизма в расцвете новоевропейской науки был Макс Вебер, автор известной книги “Протестантская этика и дух капитализма” (1905). Он обратил внимание, в частности, на популярность среди протестантов натуральной теологии, утверждающей возможности познания Бога посредством исследования природы.

В основе этого подхода лежала вера в то, что посредством эмпирического исследования установленных Богом законов природы можно приблизиться к пониманию смысла мироздания, который не может быть понят путем спекулятивного оперирования понятиями. Предполагалось, что эмпиризм приближает к Богу, а философская спекуляция уводит от Него. В частности, Вебер указывает на высказывание теолога-пиетиста Шпенера, который утверждал, что философия Аристотеля принесла огромный вред христианству.

В 30-е годы идеи Макса Вебера были развиты американским историком науки и социологом Ричардом Мертоном в книгах - “Наука и экономика в XVII столетии в Англии” и “Технологии и общество в семнадцатом столетии в Англии” (Merton R.K. Science and Economy of Seventeenth Century England//Science and society, N.Y., 1939, vol. 3, N 1, p. 1- 330; Merton R.K. Technology and Society in Seventeenth Century England//Ositris, 1938, № 4). В своих книгах Мертон попытался обосновать тезис о связи пуританских ценностей с развитием науки и технологий в Англии. В самом деле можно усмотреть определенную и явную связь между принятием протестантских ценностей и успехами в экономике и науке. В эпоху Возрождения центрами экономики и культуры были богатые города Италии, после Реформации деловая и культурная жизнь переместилась в протестантские страны, в частности, в Англию, которая со временем смогла создать грандиозную империю.

Тезис Мертона в дальнейшем многократно обсуждался, в том числе в более широком контексте – влиянии на науку не только пуританизма, но протестантизма вообще. Однако даже если рассмотреть эту проблему в таком широком контексте, обнаружится множество моментов, осложняющих исходную схему. Существует мнение, что Католическая Церковь в отличие от протестантских активно сопротивлялась космологической системе Коперника, и в этом, в частности, проявилась ее враждебность новой науке.

Но на самом деле обе религиозные системы с определенным трудом усваивали новую космологическую систему. Как утверждает Джон Брук с 1543 по 1600 известно лишь десять известных ученых, отстаивающих движение Земли, из них семь - протестанты, три – католики (Брук Дж. Наука и религия. Историческая перспектива. М., 2004, с. 81). На подобных цифрах едва ли можно делать определенный вывод, тем более, что существуют факты, свидетельствующие о подозрительном отношении протестантских церквей к системе Коперника.

Известно, например, что Лютер и Меланхтон пренебрежительно отзывались о гелиоцентрической системе Коперника. В одной из застольных бесед Лютер, якобы, оценил ее следующим образом: “Этот болван решил поставить все с ног на голову”, и сослался затем на известное место из Книги Иисуса Навина, где было остановлено все же Солнце, а не земля. Впоследствии это высказывание неоднократно подвергалось сомнению, тем не менее само неприятие Лютером новой космологии не оспаривалось.

Неприязненные оценки системы Коперника можно обнаружить также у Кальвина. Так, в Проповеди на Первое Послание к Коринфянам он осуждал лиц, одержимых духом противоречия, ниспровергающих естественный порядок, некоторые из которых “раскрывают свою чудовищную натуру” до такой степени, что доходят до утверждения, что Солнце неподвижно, а Земля движется (Там же, с. 86). Можно также привести факты сопротивления гелиоцентризму со стороны лютеранских церквей Дании и Швеции уже из XVII века, к этому времени относится возникновение протестантской схоластики, попытавшейся ассимилировать философию Аристотеля, а вместе с ним и его геоцентрическую систему мира.

Кроме того подозрения вызывал также отход от буквального толкования ряда текстов Писания при попытках обосновать движение Земли. В 1626 году Джеймс Рейд посмел защищать идею осевого движения Земли, предположив, что Библия иногда описывает явления такими, какими они предстают органам чувств. Результатом стал скандал и уход Рейда из Эдинбургского университета (Там же, с. 89).

Имели место также обскурантистские оценки значения науки, утверждалось, что наука может быть опасна для религии, и это нашло в переписке Лондонского Королевского Общества (Киссель М.А. Христианская метафизика как фактор становления и прогресса науки Нового Времени//Философско-религиозные истоки науки. М., 1997, с. 283).

Победы новой космологии была очень трудной и медленной, истинность системы Коперника тогда вовсе не была очевидной и существовали реальные факты, свидетельствующие против нее, также как и факты, явно поддерживающие систему Птолемея и Аристотеля, например, отсутствие звездного параллакса – смещения звезд при изменении положения Земли вокруг Солнца. Система Коперника на самом деле была не единственной альтернативой Птолемею, существовало несколько конкурирующих моделей, и здесь трудно было разобраться даже астроному. Вполне понятна в связи с этим та негативная оценка, которая была дана гелиоцентрической системе многими реформаторами, она тогда любому могла показаться абсурдной. И все же протестантском ареале идеи Коперника распространялись быстрее, в Англии и Голландии книги коперниканцев печатались, между тем Католической Церковью после осуждения Галилея был наложен запрет на гелиоцентрическую космологию.

Разброс во мнениях относительно роли протестантизма в становлении такой науки велик, социологические факты в пользу такой связи иногда объясняют лишь тем, что протестантизм просто не имел эффективного механизма цензуры, а кроме того он был разделен на множество направлений, сосуществование которых требовало минимальной свободы мнения. Другая, гораздо более убедительная точка зрения состоит в том, чтобы протестантизм содержал в себе источники мотивации к исследованию природы.

Свою гипотезу Мертон попытался подкрепить данными относительно состава первых членов Королевского общества испытателей природы, он утверждал, что среди них большую часть составляли пуритане. Впоследствии возникли споры вокруг этих данных, другие исследователи пришли к мнению, что там все же преобладали умеренные англикане. Стоит в данном случае отвлечься от этих споров – и пуритане, и англикане все же были протестантами, в целом их активность в науке была во многих отношениях была заметнее, чем у католиков.

Этот вывод был подтвержден, в частности, статистическими данными о составе Академий наук во Франции и Швейцарии. Оказалось, что число протестантов среди их членов было существенно выше их доли в населении этих стран(Катасонов В.Н. Интеллектуализм и волюнтаризм: Религиозно-философский горизонт науки Нового времени//Философско-религиозные истоки науки. М., 1997, с. 167). Кроме того, оказалось, что среди иностранных членов Французской академии наук с 1666-1886 было всего 18 католиков и 80 протестантов (Брук Дж. Наука и религия. Историческая перспектива. М., 2004, с. 99).

Это не было связано лишь с запретом на гелиоцентрическую космологию, католические ученые активно трудились в иных областях, в частности, в изучении магнетизма и электричества (Там же, с. 97), и все же доля протестантов среди выдающихся ученых была выше.

Именно в протестантизме присутствовали стимулы, который способствовал развитию научного мышления. Протестантизм вообще обратил человека к практическому освоению мира, если раньше наибольшим авторитетом пользовался монах, занятый созерцанием, то теперь одобрялась активная деятельность в миру, мирская аскеза. Научному познанию способствовало также неприятие авторитетов за пределами Писания и доверие к человеческому разуму как при понимании Писания, так и в науке. Представление о всеобщем священстве могло давать права не только к толкованию Книги Бога, но и Книги Природы.

Кроме того, научному познанию благоприятствовал, как это ни странно, особого рода антиинтеллктуализм протестантов. Они отвергли католическую схоластику Фомы Аквинского, основанную на авторитете античного рационалиста Аристотеля. Это обстоятельство уже отмечалось выше, когда излагалась позиция Макса Вебера.

Схоласты полагали, что воля Бога подчинена Его разуму. В этом смысле Бог был ограничен им, и тогда замысел Бога можно понять, если непосредственно обратиться к собственному разуму, так как первородный грех не исказил разум. Протестанты исходили из идеи суверенитета Бога. По их мнению Бог творит мир по Своей воле и не связан нашими земными соображениями о рациональности. Воля Бога превалирует над Его разумом - Бог творит совершенно свободно. Поэтому нужно не мудрствовать в духе язычника Аристотеля, а верить в Бога и одновременно исследовать этот мир.

Подобные идеи можно найти в том числе у Фрэнсиса Бэкона который утверждал, что разум впадает в гордыню, полагая, что может только на основе своих усилий познать мир, по его мнению спекулятивное мышление закрывает своими схемами реальность вещей, поскольку творение происходило не в соответствии с этими схемами, а так, как Богу угодно, поэтому законы, управляющие природой надо познавать на опыте, внимательно и в благочестивой настроенности.

Нельзя, однако, сказать того, что подобное умонастроение было свойственно лишь протестантам. Такого рода волюнтаризм можно обнаружить в поздней схоластике. Примером может служить теолог Иоанн Дунс Скот, один из наиболее проницательных теологов позднего Средневековья. Он считал, что Бог при творении мира не связывался какими-либо ограничениями помимо требованиями непротиворечивости. Более того, человек в своем разуме подобен Богу, а потому ему по силам исчерпывающее познание всех истин, это лишь вопрос времени (Меркулов И.П. Эпистемология, СПб., 2003, с. 344).

По мнению близкого к Иоанну Дунсу Скоту теолога Уильяма Оккама Бог может свободно отменить то, что предписал ранее и разрешить то, что ранее запрещал. Он может не привлекать для изменений мира вторичные причины, но быть непосредственно первопричиной всех изменений, человек как подобие Бога обладает свободой воли и разумом, Он также может вмешиваться в природу, а отсюда вытекает право на эксперимент (Там же, с. 347).

Однако такой стимул к научному творчеству мог оказаться состоятельным только при условии убежденности в том, что Бог все же рационален, сам по себе волюнтаризм едва ли мог породить науку, он мог привести даже к отрицанию всякой способности человеческого разума постичь дела Бога. Для возникновения науки нужно было считать, что дела Бога несмотря на их произвольность все же находятся в пределах разума, и нам стоит в практической деятельности этот разум открывать. Именно поэтому стоит еще раз отдать должное школе рационализма средневековой схоластики.

В период поздней схоластики, в XIII веке, несколько ранее Дунса Скота и Оккама, оксфордский теолог Роберт Гроссетест и его ученик Роджер Бэкон также близкие к идеям волюнтаризма создали исследовательскую программу опытной науки, в которой впервые эмпирическое познание было соединено с математическим описанием. Роджеру Бэкону принадлежит идея экспериментальной науки, синтезированной с математическим моделированием, которую он изложил в том числе в своем трактате “Об опытной работе”. Он пропагандировали применение математики в науке в том числе в физике и были авторами ряда научных работ. Роджер Бэкон уже тогда предложил использовать верификацию - эмпирическую оценку умозрительных гипотез Однако в условиях позднего Средневековья, а затем успеха культуры эпохи Возрождения эта исследовательская программа не получила развития, и была реализована лишь в Новое время протестантами.