Христианство и возникновение науки


автор: Вячеслав Алексеев

Влияние эпохи возрождения

В XIV веке Западная Европа вступила в мировоззренческий кризис. В культуре все более стал заметна не удовлетворенность тем образом христианства, который сложился ранее. Реакция на чрезмерную рациональность позднесредневековой схоластики с одной стороны и знакомство с миром античной культуры с другой привели к формированию нового типа культуры. Западная Европа вступила в эпоху Возрождения. Именно в этой эпохе многие культурологи усматривают время рождения новой науки.

Эпоху Возрождения нельзя считать простым подражанием античности, это было масштабное освоение античной мысли, но во многих случаях именно в контексте христианской ментальности. Новых людей Европы, создавших целый культурный мир, стали называть гуманистами. Центром всей духовной жизни эпохи Возрождения стал человек, при этом было ослаблено чувство человеческой греховности, уменьшена дистанция между Богом и человеком, между Богом и природой. Но были в культуре Ренессанса также более конкретные вещи, которые могли способствовать научным успехам. В связи с этим историки науки обращают особое внимание на популярность в ренессансной Европе герметизма - мистического учение позднего эллинизма, сложившееся в III веке нашей эры.

После захвата Византии турками в Италию мигрировали византийские ученые, именно они привезли герметические тексты, из которых только часть сохранилась в Западной Европе. Итальянский гуманист Марсилио Фичино осуществил перевод текстов “Герметического корпуса” на латынь и способствовал успеху этого учения среди гуманистов.

Корпус герметических текстов очень разнороден, здесь есть теоретические, близкие к неоплатонизму трактаты, однако акцент делается на практических аспектах знания - медицине, астрологии, алхимии и магии. Центральной для герметизма является идея тайного знания о природе и убежденность в возможности познания тайн вещей.

Первооткрывателем темы влияния герметизма на генезис науки стала американская исследовательница Фрэнсис Ейтс, которая в 1964 году опубликовала книгу “Джордано Бурно и герметическая традиция”. Ейтс обратила внимание на то, что герметизм стал интеллектуальной модой в Европе среди тех, кто закладывал уже в XV-XVI веках основы европейской науки. По ее мнению вполне избегнуть влияния этого учения не удалось ни одному из них за исключением Галилея.

Об увлеченности создателей европейской науки мистическими учениями пишет в том числе такой рационалист как Бертран Рассел. Он замечает, что работу Коперника можно определить скорее как пифагорейскую, чем научную по духу. Строя свою астрономическую систему, он по выражению философа неизменно попадал под власть эстетических мотивов - согласно Копернику движения небесных тел должны быть обязательно круговыми и равномерными.

Обосновывая гелиоцентрическую систему, Коперник исходил в том числе из далеких от науки мотивов, по его мнению неподвижность Солнца связна с его божественным статусом, он полагал, что божеству более пристала неподвижность, чем движение. Историк науки - Александр Койре - утверждает, что Коперник почти обожествлял Солнце.

Есть некоторые основания полагать, что герметизм стал одним из факторов победы гелиоцентрической картины мира Коперника. Хотя герметизм является геоцентрической доктриной, Солнце в нем занимает совершенно особое место. Так, в герметическом трактате “Асклепий” Солнце называется видимым Богом. Любопытно, что именно это высказывание Коперник поместил в своей книге рядом со схемой солнечной системы. Он следующим образом иллюстрирует тезис о центральном положении Солнца:

“В центре всех мест восседает на троне Солнце… Оно по справедливости называется светильником, Умом, Управителем Вселенной. Гермес Трисмегист именует его видимым Богом” (цит. по Kearney H. Science and Change. 1500-1700. N.Y., Toronto, 1971, p. 99-100).

Католический монах Стэнли Яки в книге “Спаситель науки” (М., 1992) пытается вовсе вывести Коперника из зоны влияния культуры Возрождения. Он полагает, что приписать его к этому типу культуры есть “дешевый отвлекающий маневр”. По его мнению упоминание в книге Коперника учения пифагорейцев о движении Земли не более чем литературный прием. Он пишет, что Коперник не скомпроментировал себя интересом алхимии и магии, который проявляли Бруно, Парацельс или Флудд, и если бы ознакомился с книгой Джордано Бруно, пропагандирующей гелиоцентрическую систему мира, то, вероятно, отправил бы ее на костер (Яки С. Спаситель науки. М., 1992, с. 115). Но можно ли вообще выводить за пределы культуры Возрождения человека, который учился в Италии около десяти лет и сослался на Гермеса Трисмегиста в своей главной книге?

Влияние культуры Возрождения можно обнаружить также в научной деятельности других ученых, заложивших основы новоевропейской науки, например у Иоганна Кеплера. Относительно него Бертран Рассел замечает, что он находился под влиянием пифагореизма, он утверждает, что Кеплер склонялся к солнцепоклонению, хотя и был протестантом (Рассел Б. История западной философии. Т. 2. Новосибирск. 1992, с. 41, 43). Подобная оценка на самом деле очень сомнительна. Кеплер был протестантом и в этом смысле для него Солнце было символом Бога-Отца, но все же символом, а не реальным богом. Что касается интереса к пифагореизму, он в его научном творчестве действительно заметен. Кеплера очень занимала мистика чисел, и в этом отношении его подвергал критике, например, Марен Мерсенн, французский ученый-католик, бывший своего рода научным секретарем своего времени, осуществляющим контакты между учеными. По мнению Мерсенна знание о природе следует получать эмпирическим путем, не прибегая к спекуляциям мистического рода.

Даже Фрэнсис Бэкон, идеолог эмпирической науки науки, испытал влияние со стороны ренессансной “естественной магии” и пытался реабилитировать ее “мудрость”. Более того, влияние некоторых герметических наук, например, алхимии прослеживается еще в XVII веке. Так, Ньютон, Бойль и Локк вели переписку, в которой обсуждали проблемы алхимии (Гессен Б. Социально-экономические корни механики Ньютона. М.-Л., 1933, с. 27). Роберт Флудд конструировал приборы, барометр и термометр, занимался тригонометрией (Волгин В.П. Герметизм, эксперимент, чудо: три аспекта генезиса науки Нового времени//Философско-религиозные истоки науки. М., 1997, с. 99). Фрэнсис Ейтс писала:

“За возникновением новой науки стояло новое направление воли, ее обращение к миру, к его чудесам, к таинственным явлениям, страстное желание и решимость объяснить эти явления и практически воздействовать” (цит. по Волгин В.П. Герметизм, эксперимент, чудо: три аспекта генезиса науки Нового времени//Философско-религиозные истоки науки. М., 1997, с. 108).

Герметизм, таким образом, оказался достаточно долговременным явлением и он, действительно, влиял на ориентацию ученых в научных исследованиях. Он давал не только идеи для такого рода занятий, герметизм также создавал стимул к научной деятельности. Герметическое поклонение Богу в вещах вместе со страстным желанием господствовать над ними с целью извлечения пользы могло отчасти стать импульсом к научному творчеству (Герметизм и формирование науки. Реферативный сборник. М., 1983, с. 10).

Тем не менее, влияние герметизма на становление науки нет смысла преувеличивать. Как и всякая мода увлечение герметическими знаниями забылось. Коперник еще считал признаком особого шарма ссылаться на Гермеса Трисмегиста, Кеплер занимался не только астрономией, но и астрологией. Однако Ньютон свое увлечение такой наукой как алхимия был вынужден отчасти скрывать.

В 1614 году швейцарский филолог-кальвинист Исаак Казабон показал, что трактаты герметического корпуса не являются остатками древней мудрости и были написаны не ранее I века н.э. Однако едва ли можно считать именно это событие причиной угасания интереса к герметизму. Со временем герметизм стал совершенно неадекватным способом оценки реальности. Об окончании эпохи герметизма свидетельствуют в том числе споры между учеными новой науки и теми, кто еще считал возможным опираться при исследовании природы на идею “тайных” знаний. Это, в частности, дискуссии Марена Мерсенна и Кеплера с Флуддом, осуждение Френсисом Бэконом Парацельса, Бойлем и Декартом Ван Гельмонта (Волгин В.П. Герметизм, эксперимент, чудо: три аспекта генезиса науки Нового времени//Философско-религиозные корни науки. М., 1997, с. 105, 125).

Сама Фрэнсис Ейтс признает, что герметизм оказался не слишком долговечной модой среди ученых, он мог способствовать эмпирическому познанию мира, но только до определенного предела. Подорвав мир Аристотеля, герметизм до известной степени освободил дорогу научному познанию, однако свод герметической “мудрости” стал создавать препятствия для развития науки. В Джордано Бруно Ейтс увидела не одного из первых ученых, а одного из последних магов, по ее мнению он истолковал учение Коперника в реакционном магическом смысле. Он вообще испытывал нелюбовь не только к схоластике, но и к математике (Киссель М.А. Христианская метафизика как фактор становления и прогресса науки Нового Времени//Философско-религиозные истоки науки. М., 1997, с. 275). Подлинная наука по ее мнению начинается с Галилея, с эксперимента и математического обоснования, а не с каббалистической нумерологии.