Вверх по отвесной стене: ультрадарвинизм Ричарда Докинса, Этика и Религия


автор: Вячеслав Алексеев

Итак, традиционный вопрос о смысле жизни просто некорректно поставлен, является результатом некоей логической ошибки. Подлинный ответ на этот вопрос может дать только дарвинистская наука. В интервью журналисту “Scientific American” Джону Хоргану Докинс признавался, что его “достали” интеллектуалы, утверждающие, что наука ограничена в своих пределах и не способна решить вопросы жизни и смысла, традиционно относящиеся к религии и философии. Он уверен, что религия дает лишь псевдоответы, и если наука не в состоянии пролить свет на такого сорта вопросы, никто не сможет этого сделать. “Я хочу понять, - с жаром добавил Докинс, - и понимание для меня означает научное понимание” (Хорган Дж. Конец науки. Взгляд на ограниченность знания на закате Века Науки. СПб., 2001, с. 195). Увы, гипертрофированный культ научной истины вполне способен приводить к смещению ценностей и на очень многое позволяет закрыть глаза.

Вообще говоря, уже само то обстоятельство, что человек настолько упорно задается вопросы о смысле, должны заставить задуматься об их легитимности. Можно, конечно, забросить вопросы о смысле, вернее ограничиться его дарвиновским значением, но тогда придется задумываться только о выживании и воспроизводстве. Но сам Докинс почему-то находит смысл жизни не в этом, а в интеллектуальном творчестве и в познании природы.

Книга Докинса с мрачноватым названием “Слепой часовщик” (1987), которую он посвятил своим родителям, начинается со следующего пугающего заявления: “Когда-то наше существование представляло собой великую из всех тайн, но… теперь это больше не тайна, эту загадку решили Дарвин и Уоллес” (Dawkins R. Blind Watchmaker. 1986, xiii). Докинс далее утверждает, что проблема в принципе решена, хотя мы будем еще какое-то время уточнять этот ответ, добавлять к нему новые знания. Хорган в беседе осторожно поинтересовался у Докинса, почему его печально известное высказывание о том, что Дарвин разгадал загадку жизни, встретила такое сопротивление не только у креационистов, но и среди вполне компетентных биологов? “Может, я не могу донести свою точку зрения с достаточной ясностью”, - ответил Докинс. Скорее, подумал Хорган, верно обратное – его не очень сложные утверждения о жизни настолько ясны, что исключают из нее всякую тайну, и отталкивает именно это (Хорган Дж. Конец науки. Взгляд на ограниченность знания на закате Века Науки. СПб., 2001, с. 195).

Тайна сама по себе не может быть самоцелью, и если ее нет, с этим фактом придется смириться, однако едва ли жизнь человека можно вообще лишить ощущения тайны. Это лишь у “левополушарных” лиц оно отсутствует. Но факт того, что им эти оттенки не доступны, еще не означает того, что соответствующие реалии отсутствуют, а попытки ухватить, высказать в словах эту тайну и сформулировать смысл жизни являются нелегитимной и бессмысленной деятельностью. Как замечает Семен Франк в книге “Непостижимое”, когда мы оказываемся лицом к лицу с рождением ребенка или смертью близкого человека, мы чувствуем, в этих событиях присутствие тайны (Франк С. Непостижимое. М., 2007, с. 15). Такое ощущение складывается вне зависимости от того радостное это событие или ужасное, но это лишь два случая, в которых ощущение тайны явным образом возникает. На самом деле оно вообще плохо отделимо от процесса жизни.

“Научный материализм” и свобода воли

Последовательное применение “научного материализма” к жизни растаптывает не только тайну, но и другую дорогую “иллюзию” человека – его свободу воли. В контексте работ Докинса такой результат приобретает прежде всего форму проблемы генетического детерминизма, а именно убежденности в том, что гены полностью детерминируют поведение животных и человека. С проблемой генетического детерминизма Докинс сражается на страницах своей книги “Расширенный фенотип” (этой теме он посвятил ее вторую главу). Генетический детерминизм обычно понимается именно как полная детерминация поведения. Почувствовать жесткость детерминизма такого сорта позволяет следующий пример – если мы увязываем то или иное поведение с внешними обстоятельствами, мы склонны терпеливо искать пути их преодоления, но знание о том, что поведение детерминировано генами может заставить нас вообще опустить руки. Применением идеи генетического детерминизма может также быть тенденция некоторых оправдывать измены мужчин на том основании, что стратегия самца у животных объективно предусматривает большую сексуальную свободу и склонность заводить связи на стороне. Как замечает Докинс, законность точки зрения детерминистов, и особенно - несение моральной ответственность индивидуума за свои действия, обсуждалась философами и богословами уже много веков, и без сомнения будет продолжать обсуждаться ещё очень долго. Тем не менее, уже сегодня по мнению Докинса могут быть предъявлены весомые аргументы против попыток увильнуть от моральной ответственности путем апелляции к власти генов. В “Расширенном фенотипе” Докинс пишет об этом так:

“…Нервные системы человека настолько сложны, что практически о детерминизме можно забыть, и полагать, что мы имеем свободу воли. Нейроны могут реагировать на совершенно неопределённые физические события. Единственное, что я хотел бы подчеркнуть - генетический детерминизм ничем не отличается от любого другого детерминизма. Если вы - полноценный детерминист, то вы будете полагать, что все ваши действия предопределены физическими причинами в прошлом; вы можете верить или не верить в то, что по этой причине вы не можете быть ответственны за вашу сексуальную неверность. Но если взглянуть реально, то какая разница, что какие-то из этих физических причин - генетические? Почему приверженцы генетического детерминизма полагают его более непреодолимым или неподсудным, чем детерминизм средовый? Вера в то, что гены каким-то образом являются более сильными детерминантами в сравнении с факторами окружающей среды - миф крайне стойкий, что может породить настоящее эмоциональное бедствие”.

Докинс иллюстрирует это обстоятельство одним очень конкретным примером. Однажды он присутствовал на лекции одного “известного социобиолога”, после лекции некая дама почти со слезами на глазах задала ему вопрос о том, детерминированы ли половые различия в поведении мужчин и женщин генетически? Похоже, что женщина придавала большое значение ответу и почти плакала. С секунду Докинс пребывал озадаченности, затем его поразило объяснение - кто-то или что-то - конечно не сам “известный социобиолог”, внушили ей ложное представление о том, что генетическая детерминация - это навсегда. Она всерьёз полагала, что “да”, прозвучавшее в ответ на её вопрос, если он верен - приговорит её навечно к рутинной женской жизни, прикуёт к детской комнате и кухонной плите. В связи с этим приведу еще один комментарий Докинса, который отчасти дублирует его мысли, высказанные выше:

“Похоже, людям нетрудно согласиться с модифицирующим эффектом “окружающей среды” на развитие человека. Считается, что если ребёнок плохо успевал в этом году по математике, то этот дефицит можно исправить дополнительными и усердными занятиями в следующем году. Но всякое предположение о том, что неуспеваемость ребёнка по математике, возможно, имеет генетическое происхождение, вероятно, будет встречено с чувством, близким к отчаянию: если это в генах, то – “это прописано”, это “детерминировано”, и с этим ничего с этим не поделать; может быть даже стоит оставить попытки преподавать математику детям. Это вздор, сравнимый по пагубности с астрологией. Влияние генов, и влияние среды в принципе не отличаются друг от друга…

Чем гены заслужили такую зловещую, подобную всесокрушающему монстру репутацию? Почему мы не делаем подобного пугала из, скажем, дошкольного образования или разделения на классы? Почему гены воспринимаются настолько более стабильными и неизбежными в их проявлениях, чем телевидение, монахини, или книги? Ах, дамы! Не обвиняйте ваших супругов в тотальной неверности, это не генетический проступок, просто они возбудились от чтения порнографической литературы! Иезуитам приписывается гордое высказывание: “Дайте мне младенца на семь лет, и я верну вам человека” – оно не лишено доли истинности. Образование, или другие культурные влияния, при некоторых обстоятельствах могут быть столь же неподвластными модификации, и столь же необратимыми как гены; такой же “судьбой”, как принято думать в народе”.

И если вы детерминист в сильном кальвинистском смысле этого слова, это ничуть не лучше строгого генетического детерминизма, влияние генов ничуть не сильнее и не меньше влияния внешних причин, воздействующих на нас. И нет никаких оснований на этом основании упразднять свободу воли – мы все равно несем ответственность за поступки, даже если на них оказывают явное влияние гены.

Однако такого сорта защита свободы вовсе не означает того, что проблема окончательно решена. При подходе, предложенном Докинсом, свобода воли сохраняются, но если быть до конца последовательным “научным материалистом” опасности для нее явно остаются. Наиболее отчетливо подобные опасности прослеживаются не в “этологическом материализме”, исповедуемом Докинсом, а в “нейрофизиологическом материализме”, разделяемом рядом нейрофизиологов и философов, занимающихся проблемами сознания. Этот сорт натурализма рассматривает личность и сознание человека лишь в качестве эпифеномена безличных процессов происходящих в мозге. Докинс в одной из приведенных выше цитат пишет, что мозг настолько сложен, что о детерминизме можно забыть, но на самом деле эта сложность означает лишь то, что детерминизм принял изощренную и запутанную форму. Но и здесь все в конечном счете определяет закон и случай, конечно, если мы рассматриваем себя лишь в качестве сложной нейрофизиологической системы.

Среди ученых-нейрофизиологов удачным примером “научного материалиста” может служить Фрэнсис Крик, один из открывателей двойной спирали ДНК, который занялся затем нейрофизиологическими исследованиями. Крик рассуждает примерно так - приходя к решению поднять ручку, человек может думать, что он делает это совершенно свободно, однако на самом деле он просто не осознает все действия мозга, которые это решение породили (Хорган Дж. Конец науки. Взгляд на ограниченность знания на закате Века Науки. СПб., с. 262). На самом деле и свобода воли и наша личность для “научного материалиста” - не более чем милые сердцу иллюзии, в связи с этим я сошлюсь здесь также на одно высказывание Фрэнсиса Крика:

“…Мы несомненно питаем иллюзию существования гомункулуса – собственной личности. Вероятно, сила и прочность этой иллюзии имеет свои основания. Возможно, она отражает некоторые аспекты общего управления мозгом, но какова природа этого управления, мы до сих пор не знаем” (Крик Ф. Мысли о мозге//Мозг. М., 1984, с. 266).

И хотя Крик признает, что “иллюзия” реального существования коренится в некоторых особенностях человеческого мозга, она все же остается иллюзией. Такая крайняя позиция разделяется рядом других “нейрофизиологических материалистов”, но все же некоторые разновидности этой философии борются с подобной точкой зрения. Пример - “функциональный материализм”, представителем которого является весьма известный в этих кругах философ Дэниэл Деннет. Любопытно в связи с этим то, что именно Деннет написал послесловие к книге Докинса “Расширенный фенотип”. В нем Деннет по поводу обсуждения Докинсом проблемы генетического детерминизма высказался очень оптимистично:

“Как показывает Докинз в безупречном философском анализе, вся идея об “угрозе” “генетических” (или любых других) детерминизмов - настолько плохо продумана теми, кто размахивает термином, что её следовало бы воспринимать как плохую шутку, если бы из неё не делали скандал”.

Повторюсь, с проблемой генетического детерминизма Докинс не плохо справляется, однако на более глубоком уровне в аспекте свободы воли у “научного материализма” остаются незакрытые вопросы. И это относится в том числе к философии Деннета, который исповедует облегченный вариант “нейрофизиологического материализма”. Считает ли он человеческую личность действительно реальной, суверенной сущностью? Нет, это не вполне так, однако реальность личности и ее свободы в философии Деннета – это уже тема для отдельного обсуждения.

Вместо эпилога. Бескорыстный альтруизм и теория Дарвина.

И все же несмотря на жесткую оценку нашей религии, в книге “Эгоистический ген” я нашел некий рудимент христианского духа. Уже в первой главе этой книги Докинс оговаривается, что он не пропагандирует ни морали, ни отказа от нее, он просто трезво констатирует положение дел в природе. И все же жить в обществе, где правит безжалостный эгоизм, крайне неприятно и опасно, далее Докинс пишет - если читатель подобно ему хотел бы построить общество, где люди великодушно и самоотверженно сотрудничают ради общего блага, стоит иметь в виду, что особо рассчитывать на помощь природы не стоит. Докинс полагает, что не все так удручающе и фатально как можно было бы подумать: “Наши гены могут приказать нам быть эгоистичными, но мы вовсе не обязаны подчиняться им всю жизнь”.

В окончании главы “Мимы – новые репликаторы” той же книги Докинс сообщает, что он заканчивает главу на “ноте обоснованной надежды” – у человека есть черта, присущая только ему – способность к осознанному предвидению, и это может умерить беспредельный эгоизм генов и мимов. Эта способность может сделать эгоизм не столь разрушительным, более разумным и создать возможности для кооперации людей. Но это в данном случае не очень интересно, речь идет лишь о разумном эгоизме, гораздо интереснее дальнейшие рассуждения Докинса, он опять возвращается к теме бескорыстного альтруизма:

“Быть может, есть еще одна черта, свойственная только человеку; это способность к неподдельному бескорыстному настоящему альтруизму. Я надеюсь, что это так”.

Но откуда у него такая странная надежда, если человек является всего лишь продуктом жестокой борьбы эгоистических репликаторов (генов и мимов) совершенно непонятно, но, похоже, даже Докинс не может быть последовательным неодарвинистом в вопросах понимания человека, и это уже есть некий симптом. От ответа на вопрос о том, как такой совершенно бескорыстный альтруизм мог возникнуть Докинс уклоняется – “я не стану приводить доводы за и против или же строить гипотезы о том, как происходила эволюция этой черты на уровне мимов”. Заканчивает он главу, опять же обращаясь к уникальной способности человека к альтруизму:

“Мы способны даже намеренно культивировать и подпитывать чистый бескорыстный альтруизм - нечто, чему нет места в природе, чего никогда не существовало на свете за всю его историю. Мы построены как машины для генов и взращены как машины для мимов, но мы в силах обратиться против наших создателей. Мы - единственные существа на земле, способные восстать против тирании эгоистичных репликаторов”.

Таким образом, Докинс, давая понять, что у него есть некие соображения на счет возникновения чистого альтруизма у человека, предпочитает их не расшифровывать, а потому феномен человеческого альтруизма остается им необъясненным. Необъясненным у него остается и феномен религии. И здесь он оказывается перед отвесной стеной, ведущей на гору, и не видно никакого пологого склона сзади, по которому на вершину можно было бы забраться. Это вовсе не означает того, что эволюционная теория ложна, просто в том виде, в котором она существует сегодня, она многое не способна объяснить. Что же касается феномена человека, он, вероятно, вообще не выводим из натуралистических предпосылок.