"Священная болезнь" Достоевского


автор: Вячеслав Алексеев

Истоки болезни Достоевского: Продолжение

Миф, созданный Фрейдом, как и всякий миф, недоказуем и неопровержим. Заметим лишь одно - тема отцеубийства заинтересовала писателя еще на каторге, где он наблюдал обвиняемого в отцеубийстве дворянина. Его судьба очевидным образом отразилась в истории Дмитрия Карамазова из последнего романа Достоевского. Но в чем была подлинная причина болезни писателя, если оставить в покое его Эдипов комплекс?

Истоки болезни Достоевского иногда усматривают в детстве писателя и в тяжелой наследственности. По воспоминаниям родственников сам Достоевский рос задумчивым мальчикам, погруженным в свои мысли и мечты. Вместе с тем ему самому были свойственны вспышки гнева. «Эй, Федя, уймись; несдобровать тебе... быть тебе под красною шапкой», - неприятно пророчествовал его отец, имея в виду то, что из-за своего характера сын окажется когда-нибудь в солдатах (цит. по Лосский Н.О. Достоевский и его христианское миропонимание//Лосский Н.О. Бог и мировое зло. М., 1994, с. 11).

Следы душевного разлада и неблагополучия можно без труда обнаружить в докаторжных произведениях Достоевского. Его второй роман - «Двойник» - рисует картину раздвоения личности, ее распада и сумасшествия. Затем последовала повесть «Хозяйка» с ее аурой абсолютной отъединенности от мира людей, а также болезненно-сентиментальные романы «Неточка Незванова» и «Белые ночи». В двух последних романах отчетливо проявилась склонность писателя уходить из тусклой обыденности в мир романтических грез. В этих романах появляется фигура мечтателя, во многом автобиографичная. Однако вместе с тем в них проявилось также преодоление этой болезни.

В «Белых ночах» грусть и горькое разочарование постаревшего мечтателя, вспоминающего через пятнадцать лет свои самые счастливые мгновения своей жизни, ощущается как жестокая расплата за мечтательство. Для самого Достоевского минуты отрезвления от грез, думается, были ужасны.

Из числа докаторжных произведений стоит также обратить особое внимания на повесть «Хозяйка», в переживаниях героя которой уже заметны отблески приближающейся эпилепсии:

«Для Ордынова началась какая-то странная жизнь. Он чувствовал ясно, как бездонная темень разверзается перед ним, и он бросается в нее с воплем тоски и отчаяния. Порой мелькали мгновения невыносимого, уничтожающего счастья, когда жизненность судорожно усиливается во всем составе человеческом, яснеет прошедшее, звучит торжеством настоящий светлый миг, и снится наяву неведомое грядущее; когда чувствуется, что немощна плоть перед таким гнетом впечатлений, что разрывается нить бытия, и когда вместе с тем, поздравляешь всю жизнь с обновлением и воскресением».

В книге «Живая жизнь» Викентий Вересаев находит множество поводов для того, чтобы противопоставить «здорового» гения Толстого «больному» гению Достоевскому. Вересаев при этом имел ввиду не столько саму психическую болезнь писателя, сколько духовный мир Достоевского в целом. В каждой главе этой книги Вересаев рисует то или иное «уклонение», которые действительно трудно найти у Толстого.

К области больного Вересаев относит в том числе особое пристрастие Достоевского к изображению темных, болезненных сторон бытия, при описании которых он обнаруживает поразительное богатство оттенков и огромное разнообразие слов. Это касается, например, мрачных состояний погоды и урбанистических ландшафтов Петербурга - города-призрака. Вересаев по этому поводу пишет:

«Живою тяжестью давят читателя его туманы, сумраки и моросящие дожди. Мрачная, отъединенная тоска заполняет душу. И вместе с Достоевским начинаешь любить эту тоску какою-то особенною, болезненною любовью. В душе художника вечная, беспросветная осень... Высших животных почти нет в послекаторжных романах Достоевского, зато множество тарантулов, пауков, скорпионов. Если же на страницах его романов все же появляется какое-то близкое человеку животное - о, боже мой, в каком виде! - искалеченное, униженное и забитое, полное того же мрака, которым полна природа» (Вересаев В. Живая жизнь. М., 1991, с. 3, 5.).

Аура депрессии распространяется Достоевским также на изображение человеческих характеров. Как замечает Дев Шестов, ни один писатель не изображает так реально и живо состояния забитости и униженности человека, душевного мрака, присутствующего в нем (Шестов Л. Достоевский и Нитше (философия трагедии). М., 1991, с. 21).

Однако помимо атмосферы депрессии и уныния в романах Достоевского присутствует также нечто прямо противоположное - это напряженность, которая достигает кульминации и разряжается в истерике, в «надрыве». Истеричность была заметной чертой характера самого писателя, также как запальчивость в спорах, способность разом тратить деньги и чувство азарта, предопределившее последовавший печальный опыт увлеченности рулеткой. «Падучая» Достоевского, судя по всему, имела длительную предысторию, она, вероятно, оказалась совместным результатом наследственности, созревания личности писателя и не щадивших его ударов судьбы.