Проблема теодицеи в творчестве Достоевского


автор: Вячеслав Алексеев

Достоевский и проблема теодицеи: До «Братьев Карамазовых»

Помочь хотя бы отчасти разобраться в проблеме теодицеи может творчество Федора Михайловича Достоевского. Судя по всему, именно эта проблема была для него главным камнем преткновения в отношениях с Богом. Начиная с первых романов писателя мучает вопрос о смысле страданий «униженных и оскорбленных». Герои самого первого романа писателя - «Бедные люди» - бунтует на коленях против сильных миря сего. Более зрелые герои Достоевского бунтуют против Бога. Признаки явной обеспокоенности писателя проблемой теодицеи обнаруживаются уже в первом зрелом романе писателя - «Преступление и наказание». Особенно выразителен в этом смысле диалог между умирающей от чахотки Катериной Ивановной и священником:

«- А куда я этих-то дену? - резко и раздражительно перебила она, указывая на малюток.

- Бог милостив: надейтесь на помощь Всевышнего, - начал было священник.

- Э-эх! Милостив, да не про нас!

- Это грех, грех, сударыня, - заметил священник, качая головой.

- А это не грех?- крикнула Катерина Ивановна, показывая на умирающего...

Глубокий, страшный кашель прервал ее слова. Она отхаркнулась в платок и сунула его напоказ священнику, с болью придерживая другою рукой грудь. Платок был весь в крови. Священник поник головой и не сказал ничего».

В романе «Идиот» Ипполит Терентьев – юноша, тоже умирающий от чахотки, опять же предъявляет претензии к Богу. В связи с этим я приведу фрагмент из письменной исповеди Ипполита, которую он назвал «Мое необходимое объяснение». Ипполит решает не дожидаться того, когда болезнь прикончит его и в знак протеста самому покончить жизнь самоубийством. Однако прежде, чем сделать это, Ипполит в своей исповеди хочет последнего объяснения с миром людей.

При этом он все же подозревает, что над нашим миром существует некая более высокая и разумная инстанция, однако он отказывается следовать ее императивам, а именно возложить все свое упование на Бога, смириться с болезнью и благостно принять свою смерть:

«Религия! Вечную жизнь я допускаю и, может быть, всегда допускал. Пусть зажжено сознание волею высшей силы, пусть оно оглянулось на мир и сказало: «я есмь!» и пусть ему вдруг предписано этою высшей силою уничтожиться, потому что там так для чего-то, - и даже без объяснения, для чего, - это надо, пусть, я все это допускаю, но опять-таки вечный вопрос: для чего при этом понадобилось смирение мое? Неужели нельзя меня просто съесть, не требуя от меня похвал тому, что меня съело? Неужели там и в самом деле кто-нибудь обидится тем, что я не хочу подождать двух недель? Не верю я этому; и гораздо уж вернее предположить, что тут просто понадобилась моя ничтожная жизнь, жизнь атома, для пополнения какой-нибудь всеобщей гармонии в целом, для какого-нибудь плюса и минуса, для какого-нибудь контраста и прочее и прочее, точно также, как ежедневно надобится в жертву жизнь множества существ, без смерти которых остальной мир не может стоять... Но пусть! Я согласен, что иначе, то есть без беспрерывного поядения устроить мир было никак невозможно; я даже согласен допустить, что ничего не понимаю в этом устройстве; но зато вот что я знаю наверно: если уж раз мне дали сознать, что «я есмь», то какое мне дело до того, что мир устроен с ошибками и что иначе он не может стоять? Кто же и за что меня после этого будет судить? Как хотите, все это невозможно и несправедливо.

А между тем я никогда, несмотря даже на все желание мое, не мог представить себе, что будущей жизни и провидения нет. Вернее всего, что все это есть, но что мы ничего не понимаем в будущей жизни и в законах ее. Но если это так трудно и совершенно даже невозможно понять, то неужели я буду отвечать за то, что не в силах был осмыслить непостижимое?..

Мы слишком унижаем провидение, приписывая ему наши понятия, с досады, что не можем понять его. Но опять-таки, если понять его невозможно, то, повторяю, трудно отвечать за то, что не дано человеку понять его. А если так, то как же будут судить меня за то, что не мог понять настоящей воли и законов провидения? Нет, уж лучше оставим религию».

Ипполит, таким образом, вроде бы готов принять то, что законы Провидения и Сам Бог совершенно непостижимы для человека, и все же он бунтует против мира, в котором понять причины его вполне конкретного страдания и смерти невозможно. Бунтует он также и против Бога. И я не думаю, что многие из нас подобно Ипполиту, оказавшиеся перед лицом неизлечимой болезни и смерти, смогут проявить стерильное смирение.

Однако наиболее детально Достоевский рискнул обсудить проблему теодицеи лишь в своем последнем романе - «Братья Карамазовы», когда ему, возможно, показалось, что он близок к решению проблемы. Ее обсуждению посвящен известный спор между Иваном Карамазовым и его братом Алешей в трактире Скотопригоньевска, городка, в котором разворачивается действие романа. Этому спору посвящены две кульминационные главы романа - «Бунт» и «Великий инквизитор». Ниже я попытаюсь дать их краткий анализ.