Крах проекта «человекобог» в творчестве Достоевского


автор: Вячеслав Алексеев

Случай Родиона Раскольнкольникова

Известно, что прежде чем совершить свое преступление, Родион Раскольников опубликовал в некоем журнале свою статью “О преступлении”. В статье Раскольникова утверждалось, что сам акт преступления сопровождается болезненными симптомами, мучающими преступника как до, так и после самого преступления. Однако это был все же не самый главный пункт статьи Раскольникова. Главная ее мысль была изложена им в самом конце статьи и лишь при помощи полунамеков. Тем не менее, при желании мысли Раскольникова можно было вытащить на свет Божий. Именно это происходит в его беседе со следователем Порфирием Петровичем, который на основании статьи Раскольникова уже подозревает его в убийстве старухи-процентщицы и Лизаветы. Раскольников в беседе со следователем сообщает следующее:

“Я только в главную мысль мою верю. Она именно состоит в том, что люди, по закону природы, разделяются вообще на два разряда: на низших (обыкновенных), то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово. Подразделения тут, разумеется, бесконечные, но отличительные черты обоих разрядов довольно резкие: первый разряд, то есть материал, говоря вообще, люди по натуре своей консервативные, чинные, живут в послушании и любят быть послушными. По-моему, они и обязаны быть послушными, потому что это их назначение, и тут решительно нет ничего для них унизительного. Второй разряд, все преступают закон, разрушители, или склонны к тому, судя по способностям. Преступления этих людей, разумеется, относительны и многоразличны; большею частию они требуют, и весьма разнообразных заявлениях, разрушения настоящего во имя лучшего. Но если ему надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по свести, может, по-моему дать себе разрешение перешагнуть через кровь... Одним словом, я вывожу, что и все, не то что великие, но чуть-чуть из колеи выходящие люди, то есть чуть-чуть даже способные сказать что-нибудь новенькое, должны, по природе своей, быть непременно преступниками”.

Итак, согласно теории Расказальникова люди делятся на “обыкновенных” и “необыкновенных”. Люди “обыкновенные” в целом соблюдают законы человеческого социума. Что же касается касты людей “необыкновенных”, то они имеют полное право переступать через черту законов и даже самим устанавливать новые законы для людей “обыкновенных”. Разъясняя содержание своей статьи следователю Порфирию Петровичу, Раскольников сообщает, что все великие реформаторы - ликурги, солоны, магометы и наполеоны уже постольку были преступниками, поскольку презрели старые законы и установили законы новые.

Но дело на самом деле не столько в законотворчестве. Дело в том, что первый разряд людей – “люди обыкновенные” - есть не более чем материал для людей “необыкновенных”, которые имеют право ради осуществления своих “великих целей” спокойно перешагнуть через кровь “людей обыкновенных”. Приятель Раскольникова Разумихин в связи с этим совершенно справедливо заключает, что его теория по сути является разрешением крови “по совести»”.

И все же Раскольникеов не вполне последователен. С одной стороны он считает, что “необыкновенные люди” совершенно бестрепетно переступают через кровь и страдания других людей. С другой стороны он полагает, что истинно гениальные люди из числа “необыкновенных” испытывают от содеянного ими “великую грусть”. Однако большинство “необыкновенных”, надо полагать, от подобных терзаний избавлены.

В связи с этим вовсе не случайно то, что в списке “необыкновенных людей” у Раскольникова появляется имя Наполеона. “...Кто ж у нас на Руси себя Наполеоном теперь не считает”, - сообщает в связи с этим Порфирий Петрович, а его помощник Заметнов тут же брякнул: “Уж не Наполеон ли какой будущий и нашу Алену Ивановну на прошлой неделе топором укокошил?”

Эта маниакальная увлеченность многих, причем очень неглупых людей личностью Наполеона вообще может показаться сегодня неким странным, плохо понятным феноменом. Скажем, в известном из школьной программы стихотворении Александра Пушкина “К морю”, этот преступник открыто назван “властителем наших дум”.

Этого “властителя наших дум”, положившего в бессмысленных войнах уйму народу, вообще говоря, надо было судить трибуналом, аналогичным Нюрнбергскому. Вместо этого европейские монархи отправили монстра в почетную ссылку на остров Эльба, откуда он вскоре сбежал, снова захватил власть во Франции и натворил еще множество бед.

Монархи Европы испытывали по отношению к этому человеку какое-то некое странное чувство невольного уважения. Они простили его вновь, заточив на более удаленный от континента остров Святой Елены, где негодяй и скончался.

Но может быть, Наполеон был просто удачливым, храбрым воином и великим полководцем, действительно заслуживающим уважения? То, что он был храбрым и явно не глупым человеком никаких сомнений не вызывает. Был он также выдающимся военным стратегом. Вместе с тем биография Наполеона не дает каких-либо оснований считать его образцом особого благородства. “Великий” полководец дважды бросал свою армию на произвол судьбы. Первый раз это произошло в Египте. Он просто сбежал оттуда, поскольку, в сущности, потерпел поражение в войне. Между тем, во Франции в очередной раз закачалась власть, и Наполеон поспешил к процессу ее раздачи, рискуя при этом быть казненным на гильотине за неисполнение воинского приказа и оставление армии. Второй раз Наполеон бросил свою армию во время катастрофы в России.

Размышляя после беседы с Порфирием Петровичем о “необыкновенных людях”, Раскольников говорит себе следующее:

“Нет, те люди не так сделаны; настоящий властелин, кому все разрешается, громит Тулон, делает резню в Париже, забывает армию в Египте, тратит полмиллиона людей в московском походе и отделывается каламбуром в Вильне: и ему же, по смерти, ставят кумиры, а стало быть, и все разрешается. Нет, на этаких людях, видно, не тело, а бронза!.. Велит Аллах, и повинуйся «дрожащая» тварь! Прав, прав «пророк», когда ставит где-нибудь поперек улицы хор-р-р-рошую батарею и дует в правого и виноватого, не удостаивая даже и объясниться! Повинуйся дрожащая тварь, и - не желай, потому не твое это дело!”

И не было в случае Наполеона никакой “великой грусти” по поводу убитых и искалеченных солдат, которые боготворили диктатора и были готовы по причине какого-то странного наваждения идти ради него на смерть, и это при том, что сам он рассматривал их главным образом в качестве пушечного мяса.

Добавлю к этому еще и то, что через некоторое время после смерти Наполеона его прах был почетно перезахоронен в Доме Инвалидов в Париже, причем красный гранит для саркофага диктатора был подарен Франции российским императором Николаем I, государем страны, которая страшно пострадала от вторжения Великой Армии.

В связи с этим замечу еще и то, что при отступлении Наполеон планировал взорвать Кремль. Это опять же говорит нечто относительно благородства диктатора и относительно состоятельности оценки его в качестве “властителя наших дум”.

В действиях лиц подобных Наполеону в самом деле можно усмотреть ауру величия и даже божественности. В обладании неограниченной властью вообще присутствует некий зыбкий и трудноуловимый квази-духовный элемент. Может быть, это потому, что Бог обладает над Вселенной неограниченной властью, и аура божественности каким-то странным образом перетекает также на земных владык? Ведь не случайно в традиции Церкви является наделение царей титулом “помазаннки Божии”. В связи с этим создается ощущение, что в неограниченном самоутверждении, даже если человек при этом совсем не думает о собственной божественности, присутствует в том числе некое духовное измерение.

Наполеон, сделавший стремительную карьеру и ставший императором французов, поражал воображение многих людей, которые в результате в той или иной мере пытались примерить на себе треуголку диктатора.

Болезненно гордый Раскольников, естественно, был склонен причислять себя к людям “необыкновенным”. Но такую принадлежность следовало было как-то доказать и прежде всего для себя самого. В связи с этим замечу, что среди достоевсковедов длительное время шла дискуссия относительно того, что было подлинной причиной преступления Раскольникова - попытка проверить, является ли он “необыкновенным человеком” или желание выбиться из нищеты и даже облагодетельствовать других людей? На мой взгляд, в данном случае мы имеем дело именно с пробой сил, хотя второй мотив также способствовал решимости Раскольникова совершить убийство. О том, что главным при этом был именно мотив пробы сил, признается сам Раскольников в беседе с Соней Мармеладовой накануне того, когда он уже решает идти донести на себя в полицию:

“...Я захотел, Соня, убить без казуистики, убить для себя, для себя одного! Я лгать не хотел в этом даже себе! Не для того, чтобы матери помочь, я убил - вздор! Не для того я убил, чтобы, получив средства и власть, сделаться благодетелем человечества. Вздор! Я просто убил, для себя убил, для себя одного... Мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я как все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу! Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь я дрожащая или право имею...”

Но в конечном счете оказывается, что преступления своего он не выдерживает, а потому не принадлежит к касте “необыкновенных людей”. В полном соответствии со своей статьей “О преступлении” результатом преступления Раскольникова становится состояние близкое к расстройству психики, состояние полного бессилия и паралича воли.

“Разбит его дух, - пишет отец Иустин Попович, - разбито сердце - как будто ударами топора он изрубил душу свою, а не старуху. Способность соображать у него ослабела, мышление раздроблено, ум помрачен, он не способен мыслить целостно»; все его мысли - осколки, обрывки, куски. Он во всем существе своем чувствует страшный беспорядок, хаос. С ним происходит что-то совершенно ему незнакомое, новое, внезапное и никогда не бывалое; какое-то безгранично мучительное ощущение пронизывает все его существо - ощущение, которое отделяет кость от кости его, нерв от нерва, мысль от мысли, душу от тела. Это ощущение постепенно превращается в пожар, в котором весь Раскольников горит, но не сгорает. Все в нем становится ломким и делимым, мелким как атомы, и подвижным, как, живой песок или ртуть. Его личность утратила свой центр, и он не может ни на чем сконцентрироваться. Постепенно происходит дезинтеграция его личности. Его душа рассыпается в легион мелких душ, его дух - в легион в легион духов, его “я” - в легион “я”” (Попович И. Философия и религия Достоевского. Минск, 2007, с. 90).

Все более ясно он ощущает, что не может вместить в себя свое преступление, не может стереть в себе черту между добром и злом. Совершенно измученный Раскольников в конце концов решает идти в полицию и сдаться судебным властям. И здесь я вновь приведу характерную цитату из романа. Вот, в частности, что он говорит сестре Дуне по поводу своего преступления и решения донести на себя:

“...Я сейчас иду предавать себя. Но я не знаю, для чего я иду предавать себя... Преступление? Какое преступление? - вскричал он вдруг, в каком-то внезапном бешенстве, -- то, что я убил гадкую, зловредную вошь, старушенку процентщицу, никому не нужную, которую убить сорок грехов простят, которая из бедных сок высасывала, и это-то преступление? Не думаю я о нем и смывать его не думаю. И что мне все тычут со всех сторон «преступление, преступление!» Только теперь вижу ясно всю нелепость моего малодушия, теперь, как уж решился идти на этот ненужный стыд! Просто от низости и бездарности моей решаюсь”.

Уже идя в суд донести на себя, он с усмешкой демона думает про себя:

““А любопытно, неужели в эти будущие пятнадцать-двадцать лет так уже смирится душа моя, что я с благоговением буду хныкать пред людьми, называя себя ко всякому слову разбойником?»...

Он глубоко задумался о том: «каким же это процессом может произойти, что он, наконец, пред всеми ими уже без рассуждений смирится, убеждением смирится! А что ж, почему ж и нет? Конечно, так и должно быть. Разве двадцать лет беспрерывного гнета не добьют окончательно? Вода камень точит. И зачем, зачем же жить после этого, зачем я иду теперь, когда сам знаю, что все будет именно так, как по книге, а не иначе!”.

Он уже в сотый раз, может быть, задавал себе этот вопрос со вчерашнего вечера, но все-таки шел”.

По пути в суд он вспоминает слова Сони Мармеладовой о том, что он должен пойти на перекресток, поклониться народу и поцеловать землю, которую осквернил своим преступлением и повиниться. Он встал на колени посреди площади, поклонился до земли и поцеловал эту грязную землю с наслаждением. Но какова была реакция на это окружающих?

“- Ишь нахлестался! - заметил подле него один парень.

Раздался смех.

- Это он в Иерусалим идет, братцы, с детьми, с родиной прощается, всему миру поклоняется, столичный город Санкт-Петербург и его грунт лобызает, - прибавил какой-то пьяненький из мещан.

- Парнишка еще молодой! - ввернул третий.

- Из благородных! - заметил кто-то солидным голосом.

- Ноне их не разберешь, кто благородный. Кто нет”.

Эти реплики сдержали Раскольникова, и слова “я убил”, может быть готовящиеся слететь у него с языка, замерли в нем. Покаяние убийцы перед народом и землей не состоялись, и все же он дошел до суда и сделал явку с повинной.

Раскольников разрешает себе кровь «по совести», и в этом смысле он не чувствовал никаких осознанных угрызений совести, однако само инстинктивное неприятие преступления превращает его жизнь в ад. В связи с этим еще раз подчеркну - в его душе происходит не борьба совести с преступлением, а преступления с подсознательным неприятием крови, которое отчуждает его от мира людей. И это все же различные вещи.

Я еще раз напомню, что Раскольников разрешил себе кровь «по совести». Можно, конечно, назвать подсознательное неприятие крови тоже совестью, но это, на мой взгляд, будет не вполне верным. Что же касается совести, то она остается спокойной. В связи с этим в письме к Михаилу Каткову от 10 сентября 1865 года, в журнале которого печатался роман, Достоевский пишет:

“Неразрешимые вопросы встают перед убийцею, неподозреваемые и неожиданные чувства мучают его сердце... Чувство разомкнутости и разъединенности с человечеством, которое он ощутил тотчас же по совершению преступления, замучило его. Закон правды и человеческая природа взяла свое, и он кончает тем, что принужден сам на себя донести. Принужден, чтобы хотя погибнуть в каторге, но примкнуть опять к людям; чувство разомкнутости и разъединенности с человечеством, которое он ощутил тотчас же по совершению преступления, замучило его. Закон правды и человеческая природа взяли свое” (Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 28. Кн. 2. Л., 1985, с. 137).

К этой точке зрения присоединяется также Василий Розанов. Он также считал, что душа каждого человека невидимыми нитями соединена с душами людей других. Преступление всегда нарушает эту связь и вызывает страдания. По мнению Розанова здесь присутствует нечто более глубокое, чем просто совесть (Розанов В.В. Легенда о Великом Инквизиторе. Опыт критического анализа//Розанов В.В. Мысли о литературе. М., 1089, с. 71-72).

Добавлю к этому еще и то, что Достоевский в черновиках к своему роману делает также следующую пометку:

“Али есть закон природы такой, которого не знаем мы и который кричит в нас” (цит. по Карякин Ю. Достоевский и канун XXI века. М., 1989, с. 158).

Дмитрий Мережковский также считал, что вовсе не угрызения совести заставили Раскольникова сделать явку с повинной. Однако он выдвигает собственную, менее убедительную версию. Согласно Мережковскому Раскольникова охватывает ужас перед тем, что совесть молчит и вообще перед тем, что не существует никаких моральных абсолютов, а потому все позволено. Раскольников по мнению Мережковского испытывает ужас перед этой пустотой. По его мнению история Ракольникова есть новая трагедия свободы противоположная старой трагедии совести. В связи с этим Мережковский замечает:

“Он был бы счастлив, если бы мог почувствовать себя простым злодеем. Не укоров совести испугался он, а молчания совести, не подавляющего сознания вины своей, а неизмеримо более подавляющего сознания своей невинности, не грозящего наказания, а неизбежной безнаказанности” (Мережковский Д.С. Лев Толстой и Достоевский//Мережковский Д.С. Полн. Cобр. Cоч. Т. 2. М., 1914, с. 151).

Далее Мережковский ссылается на взятие Иерусалима римскими легионерами императора Тита. Когда солдаты ворвались в Иерусалимский храм, в его «святая святых», они не обнаружили там ничего - комната была просто пуста. Легионеров это, наверное, просто позабавило, но если бы там оказался иудей, эта пустота ужаснула бы его сильнее всех громов и молний Саваофа (Мережковский Д.С. Л.Толстой и Достоевский. Религия//Мережковский Д.С. Полн. Собр. Соч. Т. 11. М., 1914, с. 149).

Таким образом, согласно Мережковскому Раскольникова ужасает отсутствие само моральных императивов. Однако мне такая точка зрения не симпатична, а главное, она противоречит оценкам, которые дал преступлению Раскольникова сам Достоевский.

Преодоление Раскольниковым богоборческой идеи состоялось только на каторге и отнюдь не сразу. Достоевский пишет о жизни Раскольникова на каторге следующее:

“Он был болен уже давно; но не ужасы каторжной жизни, не работа, не пища, не бритая голова, не лоскутное платье сломили его... Его гордость была сильно уязвлена; он и заболел от уязвленной гордости. О, как бы счастлив он был, если бы мог сам обвинить себя! Он бы тогда снес все, даже стыд и позор. Но он строго судил себя, и ожесточенная совесть его не нашла никакой особенно ужасной вины в его прошедшем, кроме разве простого промаха... И хотя бы судьба послала ему раскаяние - жгучее раскаяние, разбивающее сердце, отгоняющее сон, такое раскаяние, от ужасных мук которого мерещится петля и омут! О, он бы обрадовался ему! Муки и слезы - ведь это тоже жизнь. Но он не раскаивался в своем преступлении... Вот в чем одном признавал он свое преступление: только в том, что не вынес его и сделал явку с повинною”.

О Соне в эпилоге романа Достоевский пишет следующее:

“Она всегда протягивала ему свою руку робко, иногда даже не подавала совсем, как бы боялась, что он оттолкнет ее. Он всегда как бы с отвращением брал ее руку, всегда точно с досадой встречал ее, иногда упорно молчал во все время ее посещения. Случалось, что она трепетала его и уходила в глубокой скорби”.

Лишь в самом конце эпилога в Раскольникове происходит внутренний перелом. Узнав о болезни Сони, он чувствует страх потерять ее. Это становится последней каплей, подточившей его гордость и его богоборческую идею. Он узнал, что Соня больна и сильно беспокоился за нее. При встрече произошло именно то, чего так долго ждал читатель романа:

“Как это случилось, он и сам не знал, но вдруг что-то как бы подхватило его . Он плакал и обнимал ее колени. В первое мгновение она ужасно испугалась, и все лицо ее помертвело. Она вскочила с места и, задрожав, смотрела на него. Но тотчас же, в тот же миг она все поняла. В глазах ее засветилось бесконечное счастье ; она поняла, и для нее уже не было сомнения, что он любит, бесконечно любит ее, и что настала же, наконец. эта минута...

Они хотели было говорить, но не могли. Слезы стояли в их глазах. Они оба были бледны и худы; но в этих больных и бледных лицах уже сияла заря обновленного будущего, полного воскресения в новую жизнь.. Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого”.

Отказ Раскольникова от его богоборческой идеи, таким образом, был очень трудным. И об этом свидетельствуют также черновые варианты романа. В одном из них Раскольников раскаивается после пожара и спасения им детей. Но тут же Достоевский неожиданно пишет курсивом следующую заметку: “Мечты о новом преступлении” (Карякин Ю. Достоевский и канун XXI века. М., 1989, с. 153).

Однако даже в состоявшемся варианте романа перелом в душе Раскольникова не выглядит как подлинное покаяние и обращение к Богу. Как замечает Юрий Карякин, Достоевский, наверное, очень хотел сказать: «Их воскресил Бог». Но этого - нет, есть другое: “Их воскресила любовь” (Там же с. 105).

Критики нередко обращают внимание на сходство эпилогов романов «Преступления и наказание» Достоевского и «Воскресения» Льва Толстого. Князь Нехлюдов, возвращаясь с каторги, куда он отправляется вслед за Катей Масловой, открывает Евангелие, подаренное ему англичанином. Раскольников после переворота, произошедшего в его душе, тоже берет у Сони Евангелие:

“Под подушкой его лежало Евангелие. Он взял его машинально. Эта книга принадлежала ей, была та самая, из которой она читала ему о воскресении Лазаря. В начале каторге он думал, что она замучит его религией, будет заговаривать о Евангелии и навязывать ему книги. но к величайшему его удивлению она ни разу не заговорила об этом, ни разу даже не предложила ему Евангелие. Он сам попросил его у ней незадолго до своей болезни, и она молча принесла ему книгу. До сих пор он ее и не раскрывал. Он не раскрыл ее и теперь, но одна мысль промелькнула в нем: «Разве могут ее убеждения не быть теперь и моими убеждениями? Ее чувства, ее стремления, по крайней мере?””.

Здесь нет обращения к Богу, есть лишь пожелание разделить чувства любимого человека. Это обещание новой жизни и, может быть, ее начало. Но как раз здесь Достоевский умолкает: “Это могло бы составить тему нового рассказа, - но теперешний рассказ наш окончен”.

Дмитрий Мережковский в своей книге отказался поверить в раскаяние Раскольникова и оценил эпилог романа как искусственное приложение к нему. Он заметил по поводу обращения Раскольникова следующее:

“Воскрес, воскрес, обновился, упорно и как-то уныло повторяет Достоевский, точно сам себе не верит... Как мало свободы и радости в этом воскресении... Не лучше ли, не чище ли было бы откровенно умереть, чем так сомнительно воскресать?” (Мережковский Д.С. Лев Толстой и Достоевский//Мережковский Д.С. Пол. Собр. Соч. Т. 2. М., 1914, с.174).

Однако мне кажется, что совершенно прав Юрий Карякин, который по поводу эпилога заметил следующее:

“Финал остался открытым, и это - выражение мировоззренческих противоречий художника и его спасительная дань неисчерпаемости жизни... Художник так и не решился вручить Раскольникову крест вместо топора” (Карякин Ю. Достоевский и канун XXI века. М., 1989, с. 108).

И мне кажется, что эпилог удался, именно в силу своей неоднозначности и открытости.