Христианский и восточный мистицизм: попытка сравнения


автор: Вячеслав Алексеев

Сострадание в индуизме и христианстве.

Различное понимание природы Бога в христианстве и восточном мистицизме находит отражение в отношении не только к собственной личности, но и к другим людям. Закон кармы, как уже говорилось выше, позволяет ортодоксальных индуистов отказывать в помощи ближним. Однако, как это ни парадоксально, в индуизме и особенно в буддизме присутствует развитая этика сострадания, и при поверхностном сравнении в восточных религиях можно обнаружить много общего с христианством. Однако содержание понятий «любовь» и «сострадание» здесь совершенно иное. Вот, например, как рассуждал на тему любви к ближнему один философ веданты:

«Слушай, воистину, жена дорога не из-за любви к ней, но жена дорога из-за любви к «я». Слушай, воистину, сыновья дороги не из-за любви к ним, но сыновья дороги из-за любви к «я» (Чаттопадьхьяя Д. История индийской философии. М., 1966, с. 123).

В книге «Значение сердца в христианской и индусской мистике» (Париж, 1929, с. 37) русский философ Борис Вышеславцев пишет:

«В христианстве любовь есть мистическая связь одной индивидуальной глубины с другою, мост над двумя безднами; в буддизме это есть утверждение тождества двух страдающих самостей, одинаково страдающих и потому сострадающих. Их индивидуальная противоположность и противостояние отрицаются. Буддизм говорит: ты есть я, и потому я тебя люблю и жалею. Различие это огромно: в христианстве мой «ближний» есть индивидуальность, лицо мне противоположное, единственное и неповторимое; в буддизме множество различных индивидуальностей есть иллюзия, майя, на самом деле они все —- одно, тождественны в существе своем, в сердце — неразличимы; здесь нет и не может быть никакого индивидуального бессмертия и. следовательно, никакой любви к бессмертной, единственной и незаменимой индивидуальности. Здесь нет единства противоположностей, составляющего сущность любви, нет «Coincidentia oppositorum», здесь тождество лиц в безличном, одинаковом страдании, имеющее своим пределом полное «угасание» всякого индивидуального различия в «нирване»,..

Там Эрос должен быть потушен, ибо он есть жажда жизни, источник страдания, «тришна», там любовь не есть высшая и последняя ценность; там высший центр личности есть холодное око, отрешенное от всяких влечений; там любовь есть нечто приходящее, что должно быть оставлено позади. Совсем иное в христианстве; здесь любовь не только «сильна как смерть» {ветхозаветное выражение), по даже сильнее смерти: любовь есть источник и залог бессмертия, потому, что она ненавидит смерть и разрушение и, в конечном счете, любит только высшее и нетленное».

Если в христианстве сострадание активно, то на Востоке — это скорее ненанесение вреда, чем активная помощь. Такое отношение определяется не только нежеланием вмешиваться в чужую карму, но также и отрешенностью восточного мистицизма. Здесь мир и материя рассматриваются как царство иллюзии и зла, которое невозможно изменить к лучшему, можно лишь уйти из него. Попытки преодолеть такое отношение к миру стали предприниматься лишь в XIX веке. Но при этом реформаторы неизменно наталкивались на сопротивление ортодоксальных индуистов. Брахманы, например, с презрением отнеслись к деятельности монахов Рамакришны, которые первыми стали помогать больным и бедным.

Неудовлетворенность этой пассивностью сострадания получила выражение в трогательном буддистском учении о бодхисатвах — существах, достигших святости, но добровольно отказавшихся от ухода в нирвану, чтобы помогать другим людям достигнуть просветления. И все же здесь обнаруживается одна замечательная нелогичность, поскольку всякая привязанность к миру рассматривается в буддизме как несовершенство. Обращу также внимание на одно существенное отличие сострадания бодхисатв с состраданием в христианстве. Как заметил однажды Гилберт Честертон, Будда жалеет людей за то, что они живут, а Христос — за то, что они умирают.