Христианский и восточный мистицизм: попытка сравнения


автор: Вячеслав Алексеев

Индуизм и христианство: отношение к науке.

Представление об иллюзорности мира делало бессмысленным его исследование. Знание о мире всегда рассматривалось в Индии как нечто ничтожное по сравнению со знанием об Абсолюте. Именно поэтому в Индии отсутствовала наука как социальный феномен. При этом нельзя сказать, что среди индийцев не было одаренных людей. Следует, например, помнить, что именно индийские математики изобрели систему десятичного исчисления и ввели в нее нуль. Однако ментальность индийского общества свела на нет все гениальные догадки индийский ученых.

Принято считать, что европейская наука возникла в ходе борьбы с теологией. Следует, однако, учитывать, что их взаимоотношения не ограничивались противостоянием. Многие философы указывают на существование связи между научным и теологическим мышлением. О влиянии рационализма схоластов на формирование науки писал, например, Альфред Уайтхед (Уайтхед А. Наука ис современный мир//Уайтхед А. Избранные работы по философии. М., 1990, с. 69). Социолог Робрет Мертон в своих работах писал также о важной роли пуританизма в становлении естествознания в Англии.

Качество познавательных структур, как продемонстрировал создатель генетической психологии Жан Пиаже, определяется способностью человека к самоограничению. В сочетании с представлением о реальности мира она позволяет человеку превратить его субъективные фантазии в объективное мышление, подчиненное логике объекта исследования. Не случайно, что именно европейская культура, ассимилировавшая христианство с его культом самоотречения, отличается чрезвычайно высоким уровнем объективного познания. С самоотречением мы, конечно, сталкиваемся и в Индии, но здесь оно было сопряжено с тотальным субъективизмом, доходящим до отрицания реального существования объектов, делающим их исследование бессмысленным.

По мнению многих исследователей, наука имеет глубокие корни в архетипах иудее-христианской традиции. Важнейший элемент науки — экспериментирование — часто связывают с той активностью по отношению к природе, которая вытекает из библейского мировоззрения. Человек здесь рассматривается в качестве венца творения, соработника Бога. Что же касается Востока, то здесь человек не возвышался над природой в качестве деятеля, а был, скорее, погружен в нее. Любопытно, что Джозеф Нидэм, марксист по убеждениям, был вынужден, к удивлению своих читателей, объяснить причины отсутствия науки в Китае именно религиозными причинами. В книге «Наука и общество на Востоке и на Западе» (1969) он иллюстрирует различие между Востоком и Западом в отношении к природе на примере средневековых судов над животными. В Европе природные аномалии, например, петух, якобы несущий яйца, расценивались как нарушение божественных законов и приравнивались в некоторых случаях к святотатству. Такой петух приговаривался к смертной казни и торжественно сжигался. Нидэм объясняет, что в Китае тот же петух при прочих равных условиях исчез бы без лишнего шума, как бы сам собой. Несмотря на карикатурность примера, в нем отчетливо прослеживается одно существенное различие — на Западе восстановление равновесия требовало активности человека, на Востоке — оно возлагалось на саму природу. Согласно господствовавшей в Китае философской концепции Космос пребывает в спонтанной гармонии и сам исправляет все нарушения. Если и существует какой-либо закон, определяющий его работу, то для человека, погруженного в природу, этот закон непознаваем и недостижим.

В связи с этим Нидэм пишет о той иронии, с которой просвещенные китайцы XVIII века встретили сообщения иезуитов о триумфе европейской науки. Мысль о том, что природа может подчиняться простым законам, доступным человеку, была воспринята ими как непревзойденный пример антропоцентрической глупости. Прямым следствием такой философии был известный китайский принцип «ву вэй» — невмешательства в природу. Китайские буддисты и даосы предпочитали экспериментировать не с природой, а с собственным духом.

Можно сколько угодно ругать западную науку и прославлять мистические озарения Востока, но тогда вполне справедливо также высказывание Станислава Лема:

«...При всем содеянном ею зле именно наука вызволила значительную часть человечества из голодного существования, тогда как фундаментом всех религиозных систем азиатского образца является именно равнодушие — столь же возвышенное, сколь катастрофическое по своим последствиям (Лем С. Сумма технологи. М., 1968, с. 167).

Жан Пиаже показал, что в процессе своего развития ребенок проходит стадию эгоцентризма. При этом он бессознательно считает себя центром мира, псе объекты представляются ребенку феноменами его собственного сознания. Восточный мистицизм можно рассматривать в качестве регрессии психики к этому состоянию. В крайних выражениях эта регрессия может зайти очень далеко. По крайней мере Станислав Гроф полагает, что состояние блаженства, развивающееся в результате глубокой медитации, имитирует опыт внутриутробного существования, когда эмбрион погружен в теплоту и абсолютную безмятежность (Гроф С. За пределами мозга, М., 1991, с. 252). В христианстве тоже при желании можно обнаружить регрессию в детство — к состоянию зависимости от Отца. Но здесь такое возвращение несет воспитательную функцию. А чему можно научиться, опустившись на уровень эмбриона?